	Вышел из кельи его, сел около неё на скамью под старой сосной — нарочно тут сел, ибо 
на этой скамье выгоняемые и уходившие из обители как бы для объявления торчали. Ходит мимо 
братия, косится на меня, иные отплёвываются: забыл я сказать, что был пущен слух, якобы 
Антоний-то в любовники взял меня; послушники мне завидовали, а монаси барину моему, — ну и 
клеветали на обоих. 
	Ходит братия, поговаривает: 
	— Ага, выгнали и этого, слава тебе, господи! 
	Отец Асаф, хитренький и злобненький старичок, шпион игумена, должность Христа ради 
юродивого исполнявший в обители, начал поносить меня гнуснейшими словами, так что я даже 
сказал ему: 
	- Уйди, старик, а то я тебя за ухо возьму и сам прочь отведу! 
	Он хотя и блажен муж был, но слова мои понял. Потребовал меня глава обители и ласково 
говорит: 
	— Намекал я тебе, Матвей, сыне мой, что было бы лучше, если б ты в контору пошёл, и — 
был я прав! И так всегда старшие! Разве, при строптивости твоей, можно выдержать послушание 
келейника? Вот ты скверно изругал почтенного отца Антония... 
	— Это он вам сказал? 
	- А кто же? Ты ещё не говорил. 
	- А сказал он, как показывал мне голую женщину? 
	Отец игумен с благочестивым страхом перекрестил меня и говорит, махая руками: 
	— Что ты, что ты, господь с тобой! Какая женщина? Это, не иначе, видение твоё, 
плотью, дьяволом искушаемой, созданное! Ай-ай-ай! Ты подумал бы — откуда в мужском-то 
монастыре женщина? 
	Захотелось мне успокоить его. 
	- А кто же, — говорю, — портвейн, сыр да икру вчера вам привёз? 
	Ещё больше удивляется он: 
	- Что ты, спаси тебя Христос! Как это выдумал столь неподобное? 
	Противно. И можно с ума сойти. 
	Около полудня переехал я через озеро, сел на берегу, смотрю на монастырь, где с 
лишком два года трудовую лямку тёр. 
	Размахнул лес зелёные крылья и показывает обитель на груди своей. На пышной зелени 
ярко вытканы зубчатые белые стены, синие главы старой церкви, золотой купол нового храма, 
полосы красных крыш; лучисто и призывно горят кресты, а над ними — голубой колокол небес, 
звонит радостным гомоном весны, и солнце ликует победы свои. 
	В этой красоте, волнующей душу восторгом живым, спрятались чёрные люди в длинных 
одеждах и гниют там, проживая пустые дни без любви, без радостей, в бессмысленном труде и в 
грязи. 
	Жалко мне стало всех и себя тоже — едва не заплакал. Встал и пошёл. 
	Дышит ароматами, поёт вся земля и всё живое её; солнце растит цветы на полях, 
поднимаются они к небу, кланяясь солнцу; молодая зелень деревьев шепчет и колышется; птицы 
щебечут, любовь везде горит — тучна земля и пьяна силою своей! 
	Встречу мужика - поздороваюсь, а он мне едва головой кивнёт, бабу встречу — 
сторонится. А мне охота говорить с людьми, и говорил бы я с ними ласково. 
	Первую ночь свободы моей в лесу ночевал; долго лежал, глядя в небо, пел тихонько — и 
заснул. Утром рано проснулся от холода и снова иду, как на крыльях, встречу всей жизни. 
Каждый шаг всё дальше тянет, и готов бегом бежать вдаль. 
	А народ при встрече косится на меня: обрыдла, противна и враждебна мужикам чёрная 
одежда захребетников. А снять мне её нельзя: паспорт мой просрочен, но игумен надпись 
сделал на нём, удостоверил, что я послушник Савватеевской обители и ушёл для посещения 
святых мест. 
	И вот направился я по сим местам, вместе с тем самым бродячим народом, который и нашу 
обитель сотнями наполнял по праздникам. Братия относилась к нему безучастно или враждебно — 
дескать, дармоеды — старалась обобрать у них все пятаки, загоняла на монастырские работы и, 
всячески выжимая сок из этих людей, пренебрегала ими. Я же, занятый своим делом, мало 
встречался с пришлыми людьми, да и не искал встреч, считая себя человеком особенным в 
намерениях своих и внутренно ставя образ свой превыше всех. 
	Вижу: по всем дорогам и тропам тянутся, качаясь, серые фигуры с котомками за спиной, 
с посохами в руках; идут не торопясь, но споро, низко наклоня головы; идут кроткие, 
задумчивые и доверчиво открытые сердцем. Стекаются в одно место, посмотрят, молча 
помолятся, поработают; есть какой-нибудь праведник, — поговорят с ним тихонько о чём-то и 
снова растекутся по дорогам, бодро шагая до другого места. 
	Идут, — идут старые и молодые, женщины и дети, словно всех один голос позвал, и 
чувствую я в этом прохождении земли насквозь по всем её путям некую силу, — захватывает она 
меня, тревожит, словно обещает что-то открыть душе. Странно мне это беспокойное и покорное 
хождение после неподвижной жизни моей. 
	Как будто сама земля отрывает человека от груди своей и, отталкивая, повелительно 
внушает ему: 
	— Иди, спроси, узнай! 
	Послушно ходит человек; ищет, смотрит, чутко прислушивается и снова идёт, идёт. Гудит 
под ногами искателей земля и толкает их дальше — через реки, горы, леса и моря, — ещё 
дальше, всюду, где уединённо обители стоят, обещая чудеса, всюду, где дышит надежда на 
что-то иное, чем эта горькая, трудная, тесная жизнь. 
	Поразило меня тихое смятение одиноких душ и очеловечило; начал я вникать — чего ищут 
люди? И стало мне казаться всё вокруг потревоженным, пошатнувшимся, как сам я. 
	Многие, — как и я, — ищут бога и не знают уже, куда идти; рассеяли всю душу на путях 
исканий своих и уже ходят только потому, что не имеют сил остановить себя; носятся, как 
перья луковиц по ветру, лёгкие и бесполезные. 
	Эти — лени своей побороть не могут и носят её на плечах своих, унижаясь и живя ложью; 
те же — охвачены желанием всё видеть, но нет у них сил что-либо полюбить. 
	Вижу ещё много пустого народа и грязных жуликов, бесстыдных дармоедов, жадных, как 
воши, — много вижу, — но всё это только пыль позади толпы людей, охваченных тревогой 
богоискания. 
	И неудержимо влечёт меня за собой эта толпа. 
	А вокруг её, словно чайки над рекой, крикливо и жадно мечутся разнообразно окрылённые 
человеки, поражая уродством своим. 
	Однажды на Белоозере вижу человечка средних лет, весьма бойкого; должно быть — 
зажиточен, одет чисто. 
	Расположился в тени под деревьями; около него тряпки, банка мази какой-то, таз 
медный, — и покрикивает он, этот человек: 
	— Православные! У кого ноги до язв натружены - подходи: вылечу! Даром лечу, по обету, 
принятому на себя, ради господа! 
	Храмовой праздник в Белоозере, богомолы со всех сторон дождём идут; подходят к нему, 
садятся, развязывают онучи, он им ноги моет, смазывает раны, поучает: 
	— Эх, брат, а и неразумен ты! У тебя лапоть не по ноге велик — разве можно в таком 
ходить! 
	Человек в большом лапте тихо отвечает: 
	— Мне и этот Христа ради подали! 
	— Тот, кто подал, — он богу угодил, а что ты в таком лапте шёл, это глупость твоя, не 
подвиг, и господом не зачтётся тебе! 
	«Вот, — думаю, — хорошо знает человек божьи обороты!» 
	Подходит к нему женщина, прихрамывая. 
	— Ай, молодка! — кричит он. — Это не мозоль у тебя, а пожалуй, французская болезнь! 
Это, православные, заразная болезнь, целые семьи погибают от неё, прилипчива она! 
	Бабёнка сконфузилась, встала, идёт прочь, опустив глаза, а он зазывает: 
	— Подходи, православные, во имя святого Кирилла! 
	Подходят люди, разуваются, покряхтывая, он им моет ноги, а они говорят ему: 
	— Спаси тебя Христос! 
	Но вижу я, что его благообразное лицо судороги подёргивают и руки человека трясутся. 
Скоро он прикрыл лавочку благочестия своего, быстро убежав куда-то. 
	На ночь отвёл меня монашек в сарай, вижу — и этот человек там же; лёг я рядом с ним и 
начал тихий разговор: 
	— Что это вы, почтенный, вместе с чёрными людьми ночуете? Судя по одежде вашей, место 
ваше — в гостинице. 
	— А мною, — отвечает, — обет такой дан: быть среди последних — последним на три 
месяца целых! Желаю подвиг богомольческий совершить вполне, — пусть вместе со всеми и вошь 
меня ест! Ещё то ли я делаю! Я вот ран видеть не могу, тошнит меня, а — сколь ни противно 
— каждый день ноги странникам мою! Трудна служба господу, велика надежда на милость его! 
	Потерял я охоту разговаривать с ним, притворился, будто заснул, лежу и думаю: 
	«Не тучна его жертва богу своему!» 
	Зашуршало сено под соседом, встал он осторожно на колени и молится, сначала 
безмолвно, а потом слышу я шёпот: 
	— Ты же, святителю Кирилле, предстань господу за грешника, да уврачует господь язвы и 
вереды мои, яко же и я врачую язвы людей! Господи всевидящий, оцени труды мои и помилуй 
меня! Жизнь моя — в руце твоей; знаю — неистов быша аз во страстех, но уже довольно наказан 
тобою; не отринь, яко пса, и да не отженут мя люди твои, молю тя, и да исправится молитва 
моя, яко кадило пред тобою! 
	Тут — человек бога с лекарем спутал, — нестерпимо противно мне. Зажал уши пальцами. 
	А когда отмолился он, то вынул из сумы своей еду и долго чавкал, подобно борову. 
	Множество я видел таких людей. Ночами они ползают перед богом своим, а днём 
безжалостно ходят по грудям людей. Низвели бога на должность укрывателя мерзостей своих, 
подкупают его и торгуются с ним: 
	— Не забудь, господи, сколько дал я тебе! 
	Слепые рабы жадности своей, возносят они её выше себя, поклоняются безобразному идолу 
тёмной и трусливой души своей и молятся ему: 
	— Господи! да не яростию твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеши мене! 
	Ходят, ходят по земле, как шпионы бога своего и судьи людей; зорко видят все 
нарушения правил церковных, суетятся и мечутся, обличают и жалуются: 
	— Гаснет вера в людях, увы нам! 
	Один мужчина особенно смешил меня ревностью своей. Шли мы с ним из Переяславля в 
Ростов, и всю дорогу он кричал на меня: 
	— Где святой устав Фёдора Студита? 
	Человек он был сытый, здоровый, чернобород и румян, деньжонки имел и на ночлегах с 
бабами путался. 
	— Я, — говорит, — видя разрушение закона и разврат людской, душевного покоя лишился; 
дело моё — кирпичный завод — бросил на руки сыновьям, и вот уже четыре года хожу, наблюдая 
везде, — ужас обуревает душу мне! Завелись мыши в ризнице духовной, и распадаются под 
зубами их крепкие ризы закона, — озлобляется народ против церкви, отпадает от груди её в 
мерзостные ереси и секты, — а что против этого делает церковь, бога ради воинствующая? 
Приумножает имущество и растит врагов! Церковь должна жить в нищете, яко бедный Лазарь, 
дабы народишко-то видел, что воистину священна есть нищета, заповеданная Христом; видел бы 
он это и не рыпался, не лез бы на чужое-то имущество! Какая иная задача у церкви? Держи 
народишко в крепкой узде — эко! 
	Мыслей своих законники эти, видя непрочность закона, скрывать не умеют и бесстыдно 
выдают тайное своё. 
	На Святых горах купец один — знаменитый путешественник, описывающий хождения свои по 
святым местам в духовных журналах, — проповедовал народу страннему смирение, терпение и 
кротость. 
	Горячо говорил, даже до слёз. И умоляет и грозит, народ же слушает его молча, опустив 
головы. 
	Ввязался я в речь его, спрашиваю: 
	— А ежели явное беззаконие — тоже терпеть его? 
	— Терпи, милый! — кричит он. — Обязательно терпи! Сам Исус Христос терпел, нас и 


нашего спасения ради! 
	— А как же, — мол, — мученики и отцы церкви, Ивану Златоусту подобные, — не 
стеснялись они, но обличали даже царей? 
	Ошалел он, просто неестественно загорелся, ногами топает на меня. 
	- Что болтаешь, смутьян! Кого обличали-то? Язычников! 
	- Разве, — мол, — царица-то Евдоксия — язычница? А Иван Грозный? 
	— Не про то речь! — кричит он и машет руками, как доброволец на пожаре. — Не о царях 
говори, а о народе! Народ — главное! Суемудрствует, страха в нём нет! Зверь он, церковь 
укрощать его должна — вот её дело! 
	Но хотя и просто говорил он, а — не понимал я в то время этой заботы о народе, хотя 
ясно чувствовал в ней некий страх; не понимал, ибо - духовно слеп — народа не видел. 
	После спора с этим писателем подошло ко мне несколько человек и говорят, как бы 
ничего доброго не ожидая от меня: 
	- Есть тут один паренёк, — не желаешь ли с ним потолковать? 
	И во время вечерни устроили мне на озере в лесу собеседование с некиим юношей. Был он 
тёмный какой-то, словно молнией опалённый; волосы коротко острижены, сухи и жестки; лицо — 
одни кости, и между ними жарко горят карие глаза: кашляет парень непрерывно и весь 
трепещет. Смотрит он на меня явно враждебно и, задыхаясь, говорит: 
	— Сказали мне про тебя люди сии, что отрицаешь ты терпение и кротость. Чего ради, 
объясни? 
	Не помню, что я тогда говорил и как спорил с ним; помню только его измученное лицо и 
умирающий голос, когда он кричал мне: 
	— Не для сей жизни мы, но — для будущей! Небо наша родина, ты это слышал? 
	Выдвинулся против него солдат хромой, потерявший ногу в текинской войне, и говорит 
сурово: 
	- Моё слово, православные люди, таково: где меньше страха, там и больше правды! 
	И, обращаясь к юноше, сказал: 
	- Коли тебе страшно перед смертью — это твоё дело, но других — не пугай! Мы и без 
тебя напуганы довольно! А ты, рыжеватый, говори! 
	Он скоро исчез, юноша этот, а народ же — человек с полсотни —- остался, слушают меня. 
Не знаю, чем я мог в ту пору внимание к себе привлечь, но было мне приятно, что слушают 
меня, и говорил я долго, в сумраке, среди высоких сосен и серьёзных людей. 
	И тогда, помню, слились для меня все лица в одно большое грустное лицо; задумчиво оно 
и упрямо показалось мне, на словах — немотно, но в тайных мыслях — дерзко, и в сотне глаз 
его — видел я — неугасимо горит огонь, как бы родной душе моей. 
	Но потом стёрлось это единое лицо многих из памяти моей, и только долгое время спустя 
понял я, что именно сосредоточенная на одной мысли воля народа возбуждает в хранителях 
закона заботы о нём и страх пред ним. Пусть ещё не народилась эта мысль и неуловима она, но 
уже оплодотворён дух сомнением в незыблемости враждебного закона — вот откуда тревога 
законников! Видят они этот упрямо спрашивающий взгляд; видят — ходит народ по земле тих и 
нем, — и уже чувствуют незримые лучи мысли его, понимают, что тайный огонь безмолвных дум 
превращает в пепел законы их и что возможен — возможен! — иной закон! 
	Чувствуют они это тонко, как воры сторожкое движение просыпающегося хозяина, дом 
которого грабили в ночи, и знают они, что, если народ откроет глаза, перевернётся жизнь 
вверх лицом к небесам. 
	Нет бога у людей, пока они живут рассеянно и во вражде. Да и зачем он, бог живой, 
сытому? Сытый ищет только оправдания полноты желудка своего в общем голоде людей. Смешна и 
жалка его жизнь, одинокая и отовсюду окружённая веянием ужасов. 
	Вот — замечаю я: наблюдает за мною некий старичок— седенький, маленький и чистый, как 
голая кость. Глаза у него углублённые, словно чего-то устрашились; сух он весь, но крепок, 
подобно козлёнку, и быстр на ногах. Всегда жмётся к людям, залезает в толпу, — бочком 
живёт, — и заглядывает в лица людей, точно ищет знакомого. Хочется ему чего-то от меня, а 
не смеет спросить, и жалка мне стала эта робость его. 
	Иду я в Лубны, к Афанасию Сидящему, а он, белой палочкой шаг размеривая, бесшумно 
стелется по дороге вслед за мной. 
	Спрашиваю: 
	— Давно странствуешь, дедушка? 
	Обрадовался он, вскинул голову, хихикает. 
	— Девять лет уж, милый, девять лет! 
	— Али, — мол, — велик грех несёшь?. 
	— Где, — говорит, — вес-мера греху установлена? Один господь знает мои грехи! 
	— А всё-таки что наделал? 
	Смеюсь я, и он улыбается. 
	— Да будто ничего! Жил вообще, как все. Сибирский я, из-под Тобольска, ямщиком в 
молодости был, а после двор постоялый держал, трактир тоже... лавка была... 
	— Ограбил, что ли, кого? 
	Испугался дед. 
	— Зачем? От этого бог спас... что ты! 
	— Я, — мол, — шучу. Вижу — идёт маленький человек, думаю — куда ему большой грех 
сделать! 
	Приосанился старичок, тряхнул головкой. 
	— Душа-то, чай, у всех одной величины, — говорит, — и одинаково дьяволу любезна! А 
скажи мне, как ты о смерти думаешь? Вот ты на ночлеге говорил всё: «жизнь, жизнь», а где же 
смерть? 
	— Тут, — мол, — где-нибудь! 
	Погрозил он мне пальцем смешно таково и говорит: 
	— То-то и есть! Всегда она тут, да! 
	— Ну, так что? 
	— А — то! 
	И, поднимаясь на цыпочки, почти шепчет мне в ухо: 
	— Она — всесильна ведь! Сам Исус Христос не избёг. Пронеси, говорит, мимо чашу эту, а 
отец его небесный — не пронёс, не мог однако! Сказано: смертушка придёт — и солнышко умрёт, 
да! 
	Разговорился мой старичок, словно ручей с горы побежал: 
	- Надо всем она веет, а человек вроде как по жёрдочке над пропастью идёт; она крылом 
мах! — и человека нет нигде! О, господи! «Силою твоею да укрепится мир», — а как ему 
укрепиться, ежели смерть поставлена превыше всего? Ты и разумом смел, и книг много съел, а 
живёшь, пока цел, да! 
	Смеётся он, а на глазах у него — слёзы! 
	Что я ему объясню? Никогда я о смерти не думал, да и теперь мне некогда. 
	А он подпрыгивает, заглядывая в лицо моё побелевшими глазами, бородёнка у него 
трясётся, левую руку за пазуху спрятал, и всё оглядывается, словно ждёт, что смерть из-за 
куста схватит за руку его, да и метнёт во ад. Вокруг — жизнь кипит: земля покрыта 
изумрудной пеной трав, невидимые жаворонки поют, и всё растёт к солнцу в разноцветных ярких 
криках радости. 
	— Как, — мол, — ты дошёл до таких мыслей? — спрашиваю попутчика. — Хворал, что ли, 
сильно? 
	— Нет, — говорит, — я до сорока семи лет спокойно и довольно жил! А тут у меня жена 
померла и сноха удавилась, — обе в один год пропали! 
	— А ты не сам ли, — мол, — сноху-то в петлю загнал? 
	— Нет, — говорит, — это она от распутства! Я её не трогал, нет! Да ежели бы и жил я с 
ней — это вдовому прощается: я — не поп, а она — не чужая мне! А я и при жене как вдовый 
жил: четыре года хворала жена-то у меня, с печи не слезая; умерла — так я даже 
перекрестился... слава богу — свободен! Ещё раз жениться хотел и вдруг задумался: живу — 
хорошо, всем доволен, а надо умирать; это зачем же? Смутился! Сдал всё сыну и — пошёл вот! 
На ходу-то, думаю, не так заметно, что к могиле идёшь, — пестро всё, мелькает и как будто в 
сторону манит от кладбища. Однако — всё равно! 
	Спрашиваю я его: 
	— Тяжело тебе, дед? 
	— Ой, милый, так-то ли страшно — и сказать не могу! Днём стараюсь на людях держаться, 
— всё как будто и загородишься ими, смерть — слепа, авось не разглядит меня или ошибётся, 
другого возьмёт! А вот ночью, когда всякий остаётся ничем не скрыт, жутко безо сна лежать! 
Так тебе и кажется — веет над тобою чёрная рука, касается груди, ищет — тут ли ты? Играет 
сердцем, как кошка мышью, а оно боится, а оно трепыхается... ой! Приподнимешься, оглянешься 
— вокруг люди лежат, а встанут ли — неизвестно! Это бывает, она и гуртом берёт: у нас в 
селе целое семейство — муж, жена и две девоньки — в бане от угара померли! 
	Губы у него трясутся, будто он улыбается, а из глаз мелкие слёзы текут. 
	— Ещё кабы в одночасье скончаться али — во сне, а как нападёт болезнь, да и начнёт 
понемножку грызть! 
	Сморщился он, съёжился, стал на плесень похож; бежит, подпрыгивает, глаза погасли, и 
тихонько бормочет не то мне, не то себе: 
	— Господи! Хоть бы комариком пожить на земле! Не убий, господи! Хоть бы клопиком али 
малым паучком! 
	«Эх ты, жалость!» — думаю. 
	А на привале, на людях, — ожил и сейчас же опять о своей хозяйке — о смерти — 
заговорил, бойко таково. Убеждает людей: умрёте, дескать, исчезнете в неизвестный вам день, 
в неведомый час, — может быть, через три версты от этого места громом убьёт. 
	На иных — тоску наводит, другие — сердятся, ругают его, а одна бабочка молодая 
заметила: 
	— Туга мошна, вот и смерть тошна! 
	И так зло сказала она это, что заметил я её, а старичок, смерти преданный, осёкся. 
	Всю дорогу до Лубен утешал он меня и, воистину, до смерти надоел! Много видел я 
таких, кои от смерти бегают, глупо играя в прятки с ней. Удручённые страхом и среди молодых 
есть — эти ещё гаже стариков, и все они, конечно, безбожники. В душе у них, как в печной 
трубе, черно, и всегда страх там посвистывает, — даже и в тихую погоду свистит. Мысли их 
подобны старым богомолкам: топчутся по земле, идут, не зная куда, попирают слепо живое на 
пути, имя божие помнят, но любви к нему не имеют и ничего не могут хотеть. Только разве 
одно их занимает: внушить бы свой страх людям, чтобы люди приняли и приласкали их, нищих. 
	Но они подходят к людям не затем, что жаждут вкусить мёда, а чтобы излить в чужую 
душу гнилой яд тления своего. Самолюбы они и великие бесстыдники в ничтожестве своём; 
подобны они тем нищим уродам, кои во время крестных ходов по краям дорог сидят, обнажая 
пред людьми раны и язвы и уродства свои, чтобы, возбудив жалость, медную копейку получить. 
	Ходят они, пытаются всюду посеять тёмные семена смятения, стонут и желают услышать 
ответный стон, а вокруг их вздымается могучий вал скромных богоискателей и разноцветно 
пылает горе человеческое. 
	Вот хоть бы молодка эта, хохлушка, что заметила старику насчёт тугой мошны. Молчит, 
зубы сжаты, тёмное от загара лицо её сердито и в глазах острый гнев. Спросишь её о 
чём-нибудь — отвечает резко, точно ножом ткнёт. 
	— Ты бы, милая, — говорю, — не чуралась меня, а сказала бы горе-то... Может, легче 
будет тебе! 
	- Что вы хотите от меня? 
	— Да ничего не хочу, не бойся! 
	Вспыхнула она: 
	— Я и не боюсь, а противно мне! 
	— Чем же я противен? 
	— А что пристаёте? Я народ покричу! 
	И так она всех брыкает — старых, молодых и женщин тоже. 
	— Ты мне не нужна, — говорю, — а нужно мне горе твоё, хочу я знать всё, чем люди 
мучаются. 
	Сбоку поглядела на меня и отвечает: 
	— До других идите! Все бедуют, будь они прокляты! 
	— За что же проклинать? 
	— А так я хочу! 
	Кажется она мне похожей на кликушу. 
	— За кого же ты молиться идёшь? — говорю. 
	Усмехнулась она всем лицом, пошла тише и говорит, как будто не мне: 
	— Прошлой весной муж на Днепр ушёл, дрова сплавлять, и — пропал! Может — утонул, 
может — другую жену нашёл, кто знает? Свёкор и свекровь — люди бедные, злые. Двое деток у 
меня — мальчик да девочка,— чем мне их кормить? Я же работала, переломиться готова была, а 
нет работы, да и что баба может выработать? Свёкор ругает: «Ты нам с детьми твоими камень 
на шею, объела ты нас, опила!» А свекровь уговаривает: «Ты же молодая, иди по монастырям, 
монахи до баб жадные, много денег наберёшь». Не могу я терпеть голода деток, — вот, хожу! 
Утопить их, что ли? Вот и хожу! 
	Говорит, как во сне, сквозь зубы, невнятно, а глаза у неё кричат болью материнской. 
	— Сыночку уже четвёртый год. Осипом зовут, а дочь Ганкой. Била я их, когда они хлеба 
просили, била! Я месяц хожу — четыре рубля набрала. Монахи — жадные. Честно — больше 
заработала бы! О, дьяволы, дьяволы! Какою водой отмою себя? 
	Надо что-нибудь сказать ей, я и говорю: 
	— Ради детей — бог тебя простит! 
	Как она взвоет! 
	— А что мне в том? Не виновата я богу! Не простит — не надо; простит — сама не 
забуду, да! В аду — не хуже! Там детей не будет со мной! 
	«Эх, — думаю, — напрасно я её растравил!» 
	А она уже и остановиться не может. 
	- Да и нет его — бога для бедных — нет! Когда мы за Зелёный Клин, на Амур-реку, 
собирались — как молебны служили, и просили, и плакали о помощи, — помог он нам? Маялись 
там три года, и которые не погибли от лихорадки, воротились нищие. И батька мой помер, а 
матери по дороге туда колесом ногу сломало, браты оба в Сибири потерялись... 
	И лицо у неё окаменело. Хотя и суровая она, а такая серьёзная, красивая, глаза 
тёмные, волосы густые. Всю ночь до утра говорили мы с ней, сидя на опушке леса сзади 
железнодорожной будки, и вижу я — всё сердце у человека выгорело, даже и плакать не может; 
только когда детские годы свои вспоминала, то улыбнулась неохотно раза два, и глаза её 
мягче стали. 
	Думаю под речь её: 
	«Зарежет она, убьёт кого-нибудь! Или жестокой блудницей станет — нет ей оборота 
никуда!» 
	— Бога не вижу и людей не люблю! — говорит. — Какие это люди, если друг другу помочь 
не могут? Люди! Против сильного — овцы, против слабого — волки! Но и волки стаями живут, а 
люди — все врозь и друг другу враги! Ой, много я видела и вижу, погибнуть бы всем! Родят 
деток, а растить не могут — хорошо это? Я вот — била своих, когда они хлеба просили, била! 
	А наутро пошла она в сторону от меня — продавать своё тело монахам — и, уходя, 
молвила злобно: 
	— Что же ты, — вместе спали и сильнее ты меня, что же не попользовался даровым-то 
мясцом? Эх ты! 
	Точно по щекам хлещет! Я говорю ей: 
	— Напрасно ты обидела меня! 
	Потупилась она, а потом сказала: 
	— Хочется обидеть человека, хочется даже и невиноватого! Вон ты молодой ещё, а высох 
весь, и уже седые виски, — понимаю, что и ты горе носишь... А мне — всё равно! Никого не 
жалко. Прощай! 
	Ушла. 
	За шесть лет странствований моих много видел я людей, озлобленных горем: тлеет в них 
неугасимая ненависть ко всему, и, кроме зла, ничего не могут они видеть. Видят злое и, 
словно в жаркой бане, парятся в нём; как пьяницы вино — пьют желчь и хохочут, торжествуют: 
	— Наша правда: всюду зло, везде несчастие, нет места человеку вне его! 
	Впадают в дикое отчаяние и, воспалённые им, развратничают и всячески грязнят землю, 
как бы мстя ей за то, что родила она их и должны они, рабы слабости своей, до дня смерти 
ползать бессильно по дорогам земли. 
	Возносят они горе до высоты бога своего и поклоняются ему, не желая видеть ничего, 
кроме язв своих, и не слышать иного, кроме стонов отчаяния. 
	Жалко их, ибо они уже как безумные, но и противно душе с ними, когда видишь, что во 
всякое лицо готовы они метнуть желчный свой плевок и солнце поганили бы плевками, если б 
могли. 
	Другие же задавлены горем, запуганы им, молчат, прячутся жизни, маленькие и робкие, 
но не могут укрыться и служат глиной в руке сильного — ими он замазывает щели в стенах 
крепости своей. 
	Много лиц и слов врезалось в память мою, великие слёзы пролиты были предо мной, и не 
раз бывал я оглушён страшным смехом отчаяния; все яды отведаны мною, пил я воды сотен рек. 
И не однажды сам проливал горькие слёзы бессилия. 
	Встала жизнь передо мной, как страшный бред, как снежный вихрь тревожных слов и 
горячий дождь слёз, неустанный крик отчаяния и мучительная судорога всей земли, болящей 
недоступным разуму и сердцу моему стремлением. 
	Стонет душа моя: 
	— Не то! 
	Мутно текут потоки горя по всем дорогам земли, и с великим ужасом вижу я, что нет 
места богу в этом хаосе разобщения всех со всеми; негде проявиться силе его, не на что 
опереться стопам, — изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и 
бесстыдства — рассыпается жизнь во прах, разрушаются люди, отъединённые друг от друга и 
обессиленные одиночеством. 
	Спрашиваю: 
	— Неужели ты действительно — только сон души человеческой и надежда, созданная 
отчаянием в тёмный час бессилия? 
	Вижу — у каждого свой бог, и каждый бог не многим выше и красивее слуги и носителя 
своего. Давит это меня. Не бога ищет человек, а забвения скорби своей. Вытесняет горе 
отовсюду человека, и уходит он от себя самого, хочет избежать деяния, боится участия своего 
в жизни и всё ищет тихий угол, где бы скрыть себя. И уже чувствую в людях не святую тревогу 
богоискания, но лишь страх пред лицом жизни, не стремление к радости о господе, а заботу — 
как избыть печаль? 
	Кричит душа моя: 
	— Не то! 
	Бывало, видишь человека: он серьёзно задумался, и хорошо, чисто горят его глаза... 
Встретишь его раз и два — всё тот же, а на третий или четвёртый раз, смотришь, — он 
озлоблен или пьян, и уже не скромен, а нахален, груб, богохульствует. 
	И не понимаешь, отчего разорился человек, обо что разбил себя? Все как бы слепы и 
легко спотыкаются на пути; редко слышишь живое, одухотворённое слово, слишком часто люди 
говорят по привычке чужие слова, не понимая ни пользы, ни вреда мысли, заключённой в них. 
	Подбирают речи блаженных монахов, прорицания отшельников и схимников, делятся ими 
друг с другом, как дети черепками битой посуды в играх своих. Наконец, вижу не людей, а 
обломки жизни разрушенной, — грязная пыль человеческая носится по земле, и сметает её 
разными ветрами к папертям церквей. 
	Бесчисленно кружится народ около мощей, чудотворных икон, купается в источниках — и 
всюду ищет только самозабвения. 
	Подавляли меня крестные ходы, — чудотворные иконы ещё в детстве погибли для меня, 
жизнь в монастыре окончательно разбила их. Гляжу, бывало, как люди огромным серым червём 
ползут в пыли дорожной, гонимые неведомой мне силой, и возбуждённо кричат друг другу: 
	— Прибавь шагу! Шагу! 
	А над ними, пригибая головы их к земле, плывёт жёлтой птицей икона, и кажется, что 
тяжесть её непомерно велика для всех. 
	В пыль и грязь, под ноги толпы, комьями падают кликуши, бьются, как рыбы; слышен 
дикий визг — льются люди через трепетное тело, топчут, пинают его и кричат образу матери 
бога: 
	— Радуйся, пресвятая! 
	Лица у всех искажённые, одичалые от напряжения, мокрые от пота, чёрные от грязи, — и 
весь этот ход толпы, безрадостное пение усталых голосов, глухой топот ног — обижает землю, 
омрачает небеса. 
	А по краям дороги, под деревьями, как две пёстрые ленты, тянутся нищие — сидят и 
лежат больные, увечные, покрытые гнойными язвами, безрукие, безногие, слепые... Извиваются 
по земле истощённые тела, дрожат в воздухе уродливые руки и ноги, простираясь к людям, 
чтобы разбудить их жалость. Стонут, воют нищие, горят на солнце их раны; просят они и 
требуют именем божиим копейки себе; много лиц без глаз, на иных глаза горят, как угли; 
неустанно грызёт боль тела и кости, — они подобны страшным цветам. 
	Видишь некое гонение людей, и враждебна мне сила, коя влачит их в пыли и грязи, — 
куда? 
	— Не то! 
	Был в дивном городе Киеве, поражался красотою и величием древнего гнезда русского. 
	Пробовал беседовать с одним монахом, — считался он умницей. 
	Говорю ему: так, мол, и так, не могу понять законов, по которым строится жизнь людей. 
	— Кто таков? 
	— Крестьянин. 
	— Грамотен? 
	— Немного. 
	— Не по башке шапка — грамота для вас! — строго говорит он. 
	Вижу — действительно — умник. 
	— Штундист? — спрашивает он. 
	— Нет. 
	— Ага! Духобор? 
	— Почему? 
	— По мыслям. 
	Лицо у него розоватое, как ветчина, а глаза маленькие. 
	— Ежели, — говорит, — бога ищешь, то, конечно, затем, чтобы низвергнуть его! 
	И грозит мне пальцем: 
	— Знаю я вас! А вот не желаешь ли прочитать сто раз «Верую»? Вот — прочитай-ко! И все 
глупости твои исчезнут, яко дым. А вообще вас бы, еретиков, в Абиссинию надо ссылать, в 
Африку, ко эфиопам, да! Там бы вы живо от жары передохли! 
	Спрашиваю я его: 
	— А вы были там, в Абиссинии этой? 
	— Был, — говорит. 
	— А вот не издохли? 
	Рассердился монах. 
	Встретил я над Днепром человека: сидит он на берегу против Лавры и камешки в воду 
бросает; лет пятьдесят ему, бородатый, лысый, лицо морщинами исчерчено, голова большая; я в 
то время по глазам уже видел серьёзных людей, — подошёл к нему, сел рядом. 
	Вечер был. Торопливо катит воды свои мутный Днепр, а за ним вся гора расцвела 
храмами: трепещет на солнце кичливое золото церковных глав, сияют кресты, даже стёкла окон 
как драгоценные камни горят, — кажется, что земля разверзла недра и с гордой щедростью 
показывает солнцу сокровища свои. 
	А человек рядом со мною говорит негромко и печально: 
	— Закрыть бы всю Лавру стеклом, монахов выгнать вон, и никого не пускать туда, — нет 
уже людей, достойных ходить среди этой красоты! 
	Словно сказка, кем-то мудрым и великим рассказанная, застыла там за рекой; прибегают 
издалека волны Днепра и радостно плещут, видя её, но не гаснет в удивлённом пении реки 
тихий голос человека. 
	— Как сильно было начато, как могуче строено! 
	Как старый сон, вспоминаю я князя Владимира, Антония, Феодосия, богатырей русских — и 
жалко мне чего-то. 
	Громко и радостно звонят многочисленные колокола на том берегу, но слышнее для меня 
грустные думы о жизни. 
	— Не помним мы никто родства своего. Я вот пошёл истинной веры поискать, а теперь 
думаю: где человек? Не вижу человека. Казаки, крестьяне, чиновники, попы, купцы, — а просто 
человека, не причастного к обыкновенным делам, — не нахожу. Каждый кому-нибудь служит, 
каждому кто-нибудь приказывает. Над начальником ещё начальник, и уходит всё это из глаз в 
недостижимую высоту. А там скрыт бог. 
	Ночь идёт; посинела вода в реке, и кресты на церквах потеряли лучи. Человек бросает в 
реку камешки, а я уже не вижу кругов от них. 
	— В третьем году, — говорит он, — у нас в Майкопе бунт был по случаю чумы на скоте. 
Вызваны были драгуны против нас, и христиане убивали христиан. Из-за скота! Много народу 
погублено было. Задумался я — какой же веры мы, русские, если из-за волов смерти друг друга 
предаём, когда богом нашим сказано: «не убий»? 
	Уплывает Лавра во тьму, точно в гору уходит, как видение. Шарит казак руками по земле 
вокруг себя — ищет камней, находит и мечет их в реку. Звенит вода. 
	— Так-то, человече! — говорит казак, опустив голову. — Господень закон — духовное 
млеко, а до нас доходит только сыворотка. Сказано: «чистии сердцем бога узрят» — а разве 
оно, сердце твоё, может чисто быть, если ты не своей волей живёшь? А коли нет у тебя 
свободной воли, стало быть, нет и веры истинной, а только одна выдумка. 
	Встал он, отряхнулся, посмотрел вокруг, коренастый такой. 
	— Не свободны мы для бога, вот что, думаю я! 
	Приподнял картуз и пошёл, а я остался, как пришит к земле. Хочу овладеть словами 
казака — не умею, а чувствую — есть в них правда. 
	Ласкает меня южная тёмная ночь, а я думаю: 
	«Неужели только в тоске красота души человеческой? Где тот стержень, вокруг которого 
вьётся вихрь человеков? Где смысл суеты этой?» 
	К зиме я всегда старался продвинуться на юг, где потеплей, а если меня на севере снег 
и холод заставал, тогда я ходил по монастырям. Сначала, конечно, косятся монахи, но 
покажешь себя в работе — и они станут ласковее, — приятно им, когда человек хорошо 
работает, а денег не берёт. Ноги отдыхают, а руки да голова работают. Вспоминаешь всё, что 
видел за лето, хочешь выжать из этого бремени чистую пищу душе, — взвешиваешь, разбираешь, 
хочешь понять, что к чему, и запутаешься, бывало, во всём этом до слёз. 
	Чувствую — пресытился я стонами и скорбью земли, и блекнет дерзость духа моего; 
становлюсь я угрюм, молчалив, растёт во мне озлобление на всё и на всех. Временами 
охватывало меня тёмное уныние: по неделям жил я, как сонный или слепой, — ничего не 
хочется, ничего не вижу. Стал думать: а не бросить ли мне это хождение, да и жить, как все, 
не загадывая загадок себе, смирно подчиняясь не мною установленному? День для меня тёмен, 
как и ночь, и одинок я на земле, словно месяц в небе, а осветить ничего не могу. Иной раз 
как будто отойдёшь в сторону от себя и видишь: вот стоит на распутье здоровый парень, и 
всем он чужой, ничто ему не нравится, никому он не верит. Зачем он живёт? Почему он отколот 
от мира? 
	И охладела душа... 
	Заходил я также в женские монастыри — на неделю, на две — и в одном из них, на Волге, 
порубил себе ногу топором, когда колол дрова. Лечит меня мать Феоктиста, добрая такая 
старушка; монастырёк небольшой, но богатый; сёстры всё такие сытые, важные. Злят они меня 
слащавостью своей, паточными улыбочками, жирными зобами. 
	Стою однажды за всенощной и слышу — клирошанка одна дивно поёт. Девица высокая, лицо 
разгорелось, глаза чёрные, строгие, губы яркие, голос большой и смелый — поёт она, точно 
спрашивает, и чудится мне в этом голосе злая слеза. 
	Подживала нога у меня, собирался я уходить и уже мог работать. Вот однажды чищу 
дорожки, отгребая снег, идёт эта клирошанка, тихо идёт и — как застывшая. В правой руке, ко 
груди прижатой, чётки, левая плетью вдоль тела повисла; губы закушены, брови нахмурены, 
лицо бледное. Поклонился я ей, дёрнула головой кверху и взглянула на меня так, словно я ей 
великое зло однажды сделал. 
	Раззадорила она этим меня, да и не уважал я этих молодых монахинь. 
	— Что, — говорю, — девица, нелегко, видно, жить? 
	Приостановилась, вспыхнула. 
	— Как ты сказал? — говорит. 
	— Трудно, — мол, — себя одолеть? 
	А она мне на это вдруг и скажи, тихонько и со злобой: 
	— У, дьявол! 
	И быстро ушла, чёрная, как обрывок тучи в ветреный день. 
	Объяснить, зачем я это ей сказал, не умею: в ту пору всё чаще вспыхивали у меня такие 
мысли, — вспыхнет да и вылетит искрой в глаз кому-нибудь. Казалось мне, что все люди лгут, 
притворяются. 
	Через некоторое время на другой дорожке снова вижу её. И ещё больше взяло меня зло — 
чего она тут закуталась в чёрное, от чего прячется? Поравнялась она со мной, а я и говорю: 
	— Хочешь бежать отсюда? 
	Вздрогнула девица, голову вскинула, вытянулась вся, как стрела; я думал, она 
закричит. 
	Но идёт мимо, и слышу я неожиданный ответ: 
	— Вечером скажу. 
	Меня оторопь взяла; подумал бы, что ослышался, да она хоть и тихо сказала, но — как в 
колокол ударила. И хотя смешно мне, а смутился я, но потом успокоил себя, подумав, что 
озорничает, дерзкая. 
	Когда я разрубил ногу, отвели меня в гостиницу, положили в маленькой комнатке под 
лестницей, да так и остался я в ней жить. 
	Вечером того дня лежу я на койке и думаю, что надо мне кончить бродяжью жизнь, — 
пойду в какой-нибудь город и буду работать в хлебопекарне. О девице не хотелось думать. 
	Вдруг тихонько стучат... Вскочил, отпер — монахиня-старушка кланяется и говорит: 
	— Пожалуйте! 
	Понял — куда; ничего не спрашиваю, иду и грожусь: 
	«Вот как? Так я ж тебе, милая, душу-то встряхну!» 
	Переходами да коридорами дошли мы до места, открыла старуха дверь, толкнула меня 
вперёд и шепчет: 
	- Я потом провожу... 
	Вспыхнула спичка, в темноте осветила знакомое лицо, слышу голос: 
	— Запри дверь. 
	Запер. Нащупал печь, прислонился к ней, спрашиваю. 
	- Огня — не будет? 
	Хихикнула девица тихонько. 
	— Какого огня? — говорит. 
	«Ах ты, — думаю, — дрянь!» 
	И молчу. Девицу едва вижу, — во тьме она — как тёмная туча ночью на облачном небе. 
	- Что же вы молчите? — спрашивает она. 
	Голос хозяйский. 
	«Видно, богатая», — соображаю, и говорю: 
	— За вами слово! 
	- Вы это серьёзно говорили, чтобы бежать? 
	Подумал я, как язвительнее ответить ей, и не сразу, спокойно отвечаю, подлец: 
	— Нет, — мол, — я это благочестие ваше пытал. 
	Снова она спичку зажгла, вспыхнуло её лицо, чёрные глаза смотрят дерзко. Жутко 
немного стало мне. Присмотрелся к темноте, увидал, что стоит она, высокая и чёрная, среди 
комнаты и — странно прямо стоит. 
	— Благочестие моё, — шепчет горячо, — пытать незачем, не для этого вы сюда позваны, а 
коли не понимаете — уходите вон... 
	Груб её шёпот, и не баловство слышу я в нём, а что-то серьёзное. В стене предо мною 
окно, как бы во глубину ночи ход прорублен, — неприятно видеть его. Нехорошо мне, чувствую, 
что в чём-то ошибся, и всё больше жутко, даже и ноги дрожат у меня. А она говорит: 
	— Бежать мне некуда, я сюда дядей насильно отдана, — жить здесь нет у меня терпения, 
удавлюсь... 
	И замолчала, как в яму сорвалась. 
	Совсем потерялся я, а она подвигается всё ближе ко мне и дышит тяжко. 
	— Чего же вы хотите? — говорю. 
	Вот она вплоть подошла; рука её у меня на плече — дрожит рука, и я тоже вздрагиваю, 
гнутся колени, и тьма в горло мне лезет, душит меня. 
	«Может, кликуша?» — думаю. 
	А она начала уже всхлипывать и шепчет, горячо дышит мне в лицо: 
	— Родила я сыночка — отняли его у меня, а меня загнали сюда, и не могу я здесь быть! 
Они говорят — помер ребёночек мой; дядя-то с тёткой говорят, опекуны мои. Может, они убили, 
подкинули его, ты подумай-ка, добрый мой! Мне ещё два года во власти у них быть до 
законного возраста, а здесь я не могу! 
	Так её всю сподымя и бьёт; чувствую я — виноват пред ней, жалко её, но и боязно — 
похожа она на полоумную, — верю ей и нет. 
	А она шепчет, захлёбываясь: 
	— Ребёночка хочу... Как беременна-то буду, выгонят меня! Нужно мне младенца; если 
первый помер — другого хочу родить, и уж не позволю отнять его, ограбить душу мою! Милости 
и помощи прошу я, добрый человек, помоги силой твоей, вороти мне отнятое у меня... Поверь, 
Христа ради, — мать я, а не блудница, не греха хочу, а сына; не забавы — рождения! 
	Был я как во сне. Поверил ей, — нельзя не поверить, коли женщина так встаёт за право 
своё, что призывает незнакомого ей и прямо говорит: 
	— Запрещают мне человека родить — помоги! 
	И вспомнил я неведомую мне мать мою: может, и она вот так же силой своей женской 
брошена была во власть отца моего? Обнял я её, говорю: 
	— Прости меня, скверно я подумал о тебе... Ради божьей матери — прости! 
	Но когда, в самозабвении оба, совершили мы с нею святое брачное таинство, снова 
смутила меня лукавая мысль: 
	«А как обманула она и не с первым со мною это творит?» 
	Рассказывает она мне жизнь свою: дочь слесаря, дядя у неё помощник машиниста, пьяный 
и суровый человек. Летом он на пароходе, зимою в затоне, а ей — негде жить. Отец с матерью 
потонули во время пожара на пароходе; тринадцати лет осталась сиротой, а в семнадцать 
родила от какого-то барчонка. Льётся её тихий голос в душу мне, рука её тёплая на шее у 
меня, голова на плече моём лежит; слушаю я, а сердце сосёт подлый червяк — сомневаюсь. 
	Забыли мы, что женщина Христа родила и на Голгофу покорно проводила его; забыли, что 
она мать всех святых и прекрасных людей прошлого, и в подлой жадности нашей потеряли цену 
женщине, обращаем её в утеху для себя да в домашнее животное для работы; оттого она и не 
родит больше спасителей жизни, а только уродцев сеет в ней, плодя слабость нашу. 
	Рассказывает про монастырь, слышу: не одна она насильно в нём живёт. И вдруг говорит, 
ласкаясь ко мне: 
	— У меня здесь подружка — хорошая девица, чистая, богатой семьи... ой, как трудно ей, 
знал бы ты! Вот и ей бы тоже забеременеть: когда её выгонят за это — она бы к матери 
крёстной ушла. 
	«Господи!. — думаю я. — Вот несчастные...» 
	И ещё раз хрустнула вера моя во всеведение божие и в справедливость законов, — разве 
можно так ставить человека ради торжества закона? 
	А Христина тихонько шепчет на ухо мне: 
	— Кабы ты и с нею так же мог... 
	Убила она меня этими словами, хоть ноги ей целуй! Ибо — понимаю я, что так может 
сказать только женщина чистая, цену материнства чувствующая. Сознался я в сомнениях своих 
пред нею; оттолкнула она меня и тихонько заплакала во тьме, а я уже и утешать её не смею. 
	— Думаешь, не стыдно мне было позвать тебя? — говорит она, упрекая. — Этакой красивой 
и здоровой — легко мне у мужчины ласку, как милостыню, просить? Почему я подошла к тебе? 
Вижу, человек строгий, глаза серьёзные, говорит мало и к молодым монахиням не лезет. На 
висках у тебя волос седой. А ещё — не знаю почему— показался ты мне добрым, хорошим. И 
когда ты мне злобно так первое слово сказал — плакала я; ошиблась, думаю. А потом всё-таки 
решила — господи, благослови! — и позвала. 
	— Прости меня, — говорю. 
	Поцеловала. 
	— Бог простит! 
	Тут старушка стучит в дверь, шепчет: 
	— Расходитесь, к заутрене ударят сейчас. 
	И, когда провожала меня переходами, говорит: 
	— Вы бы дали рублик мне! 
	Едва я не зашиб её. 
	Дён пять прожил я с Христей, а больше невозможно было: стали клирошанки и послушницы 
сильно приставать, да и хотелось мне побыть одному, одумать этот случай. Как можно 
запрещать женщине родить детей, если такова воля её и если дети всегда были, есть и будут 
началом новой жизни, носителями новых сил? 
	Было и ещё одно, чего должен я был избежать; показала мне Христя подругу свою: 
тоненькая девочка, белокурая и голубоглазая, похожа на Ольгу мою. Личико чистое, и с 
великой грустью смотрит она на всё. Потянуло меня к ней, а Христя всё уговаривает. Для меня 
же тут дело иначе стояло: ведь Христина не девушка, а Юлия невинна, стало быть, и муж её 
должен быть таков. И не имел я веры в себя, не знал, кто я такой; с Христей это мне не 
мешало, а с той — могло помешать; почему — не знаю, но могло. 
	Простился я с Христей; всплакнула она немного, просила писать ей, хотела известить, 
когда забеременеет, и тайный адресок дала. Вскоре после разлуки написал я ей — ответила 
хорошим письмом; ещё написал — молчит. И уже года через полтора, в Задонье, получил я её 
письмо — долго оно лежало на почте. В том письме извещала она, что родился у неё ребёнок, 
сын, Матвей, весел и здоров, и что живёт она у тётки, а дядя помер, опился. Теперь, пишет, 
я сама себе госпожа, и коли ты придёшь — был бы принят с радостью. Захотелось мне сына 
увидать и случайную жену мою, но в то время выходил я на верную дорогу и — отказал ей: не 
могу, — мол, — после приду. 
	А после она замуж за торговца книгами и картинами вышла и в Рыбинск уехала жить. 
	Первый раз в Христине увидал я человека, который не носит страха в своей душе и готов 
бороться за себя всей силой. Но тогда не оценил этой черты по великой цене её. 
	После случая с Христиной пробовал я работать в городе, да не по недугу оказалось это 
мне — тесно и душно. Народ мастеровой не нравится наготою души своей и открытой манерой 
отдавать себя во власть хозяину: каждый всем своим поведением как бы кричит: 
	«Нате вот, жрите тело моё, пейте кровь, некуда мне деваться на земле!» 
	Тоскливо с ними: пьют они, ругаются между собою зря, поют заунывные песни, горят в 
работе день и ночь, а хозяева греют свой жир около них. В пекарне тесно, грязно, спят люди, 
как собаки; водка да разврат — вся радость для них. Заговорю я о неустройстве жизни — 
ничего, слушают, грустят, соглашаются; скажу: бога, — мол, — надо нам искать! — вздыхают 
они, но — непрочно пристают к ним мои слова. Иногда вдруг начнут издеваться надо мной, 
непонятно почему. А издеваются зло. 
	Городов я не любил. Жадный шум их и эта бесшабашная торговля всем — несносны были 
мне; обалдевшие от суеты люди города — чужды. Кабаков — избыток, церкви — лишние, построены 
горы домов, а жить тесно; людей много и все — не для себя: каждый привязан к делу и всю 
жизнь бегает по одной линии, как пёс на цепи. 
	Во всех звуках — утомление слышу; даже звон колокольный безнадёжно звучит, и всей 
душой моей чувствую я — не так всё сделано, не то! 
	Иной раз сам над собой смеюсь: ишь, какой уставщик живёт! Но хоть и смешно, да не 
радостно: вижу я только ошибку во всём, недоступна она разуму моему и тем больше тяготит. 
Иду ко дну. 
	По ночам вспоминаю свою вольную жизнь и особенно чётко — ночлеги в полях. 
	В полях земля кругла, понятна, любезна сердцу. Лежишь, бывало, на ней, как на ладони, 
мал и прост, словно ребёнок, тёплым сумраком одетый, звёздным небом покрыт, и плывёшь, 
вместе с ней, мимо звёзд. 
	Насыщается усталое тело крепким дыханием трав и цветов; кажется тебе, что ты в люльке 
лежишь и невидимая рука тихо качает её, усыпляя тебя... 
	Тени плавают, задевают стебли трав; шорох и шёпот вокруг; где-то суслик вылез из норы 
и тихо свистит. Далеко на краю земли кто-то тёмный встанет — может, лошадь в ночном — 
постоит и растает в море тёплой тьмы. И снова возникает, уже в ином месте, иной формы... 
Так всю ночь бесшумно двигаются по полям немые сторожа земного сна, ласковые тени летних 
ночей. Чувствуешь, что около тебя, на всём круге земном, притаилась жизнь, отдыхая в чутком 
полусне, и совестно, что телом твоим ты примял траву. 
	Ночная птица бесшумно летит — ожил, оторвался кусок земли и, окрылён своим желанием, 
несётся исполнить его. 
	Мыши шуршат... Иной раз по руке у тебя быстро перекатится маленький мягкий комок, — 
вздрогнешь и ещё глубже чувствуешь обилие живого, и сама земля оживёт под тобой, сочная, 
близкая, родная тебе. 
	И слышишь, как она дышит, хочешь догадаться, какой сон видится ей и какие силы тайно 
зреют в глубине её, как она завтра взглянет на солнце, чем обрадует его, красавица, любимая 
им. 
	Словно таешь, прислонясь ко груди её, и растёт твоё тело, питаясь тёплым и пахучим 
соком милой матери твоей; видишь себя неотрывно, навеки земным и благодарно думаешь: 
	«Родная моя!» 
	Струится от земли невидимый поток добрых сил, текут по воздуху ручьи пряных запахов — 
земля подобна кадилу в небесах, а ты — уголь и ладан кадила. 
	Торопливо горят звёзды, чтобы до восхода солнца показать всю красоту свою; опьяняет, 
ласкает тебя любовь и сон, и сквозь душу твою жарко проходит светлый луч надежды: где-то 
есть прекрасный бог! 
	«Ищите и обрящете» — хорошо это сказано, и не надо забывать этих слов, ибо это слова, 
поистине достойные разума человеческого. 
	Как только заглянула в город весна, ушёл я, решив сходить в Сибирь — хвалили мне этот 
край, — а по дороге туда остановил меня человек, на всю жизнь окрыливший душу мою, указав 
мне верный к богу путь. 
	Встретил я его на пути из Перми в Верхотурье. 
	Лежу у опушки лесной, костер развёл, чай кипячу. Полдень, жара, воздух, смолами 
древесными напоенный, маслян и густ — дышать тяжело. Даже птицам жарко — забились в глубь 
леса и поют там, весело строя жизнь свою. На опушке тихо. Кажется, что скоро растает всё 
под солнцем и разноцветно потекут по земле густыми потоками деревья, камни, обомлевшее тело 
моё. 
	Вдруг с пермской стороны идёт человек и поёт высоким дрожащим голосом. Приподнял я 
голову, слушаю, и вижу: странник шагает, маленький, в белом подряснике, чайник у пояса, за 
спиною ранец из телячьей кожи и котелок. Идёт бойко, ещё издали кивает мне головой, 
ухмыляется. Самый обыкновенный странник, много таких, и вредный это народ: странничество 
для них сытое ремесло, невежды они, невегласы, врут всегда свирепо, пьяницы и украсть не 
прочь. Не любил я их во всю силу души.

Подошёл, снял скуфейку, тряхнул головой, косичка у 
него смешно подпрыгнула — и заболтал, как скворец: 
	— Мир ти, человече! Вот так жара — на двадцать два градуса жарче, чем в аду! 
	— Давно ли оттуда? — спрашиваю. 
	— Шестьсот лет прошло! 
	Голос у него бодрый, весёлый, головка маленькая, лоб высокий; лицо, как паутиной, 
тонкими морщинами покрыто; бородка чистая такая, седенькая, а карие глазки, словно у 
молодого, золотом сверкают. 
	«Вот, — думаю, — забавная жулябия!» 
	А он всё говорит: 
	— Ну, Урал!.. Эка красота! Велик мастер господь по украшению земли: леса, реки, горы 
— хорошо положил! 
	Снимает с себя дорожный прибор, вертится живо, козловато; увидал, что мой чайник 
вскипел, сейчас снял его и спрашивает, как старый товарищ: 
	— Своего чаю засыпать али твой будем пить? 
	Я не успел ответить, а он уже решил: 
	— Давай моего попьём, — хороший чай у меня, купчиха одна подарила, дорогой чай! 
	Усмехнулся я: 
	—А и козловат же, — мол, — ты! 
	— Это что! — говорит. — Меня жарой разморило, а вот погоди, отдохну, так я те 
морщины-то выглажу! 
	Есть в нём что-то, напоминающее Савёлку, и хочется мне с ним шутить. 
	Но, может быть, уже через пять минут я слушал, разиня рот, его речь, странно знакомую 
и не слышанную мной; слушаю — и как будто не он, а сердце моё радости солнечных дней поёт. 
	— Гляди... Это ли не праздник и не рай? Торжественно вздымаются горы к солнцу и 
восходят леса на вершины гор; малая былинка из-под ног твоих окрылённо возносится к свету 
жизни, и всё поёт псалмы радости, а ты, человек, ты — хозяин земли, чего угрюм сидишь? 
	«Что за неведомая птица?» — спрашиваю я себя и говорю ему испытующе: 
	— А если думы одолели нерадостные? 
	Указывает он на землю: 
	— Это что? 
	— Земля. 
	— Нет! Выше гляди! 
	— Трава, что ли? 
	— Ещё выше! 
	— Ну, тень моя! 
	— Тень тела твоего, — говорит, — а думы — тень твоей души! Чего боишься? 
	— Я ничего не боюсь. 
	— Врёшь! Кабы не боялся, были бы думы твои бодры. Печаль рождается страхом, а страх 
от маловерия. Так-то! 
	Наливает чай по кружкам и непрерывно говорит: 
	— Будто видел я тебя уже, а? Ты на Валааме был? 
	— Был. 
	— Когда? Значит — не там. А мне показалось, что там видел я тебя, рыжего. Приметное 
лицо. Да!.. Это я в Соловках видел тебя! 
	— А в Соловках не был я. 
	— Не был? Напрасно! Древен монастырь и великой красоты. Сходи! 
	- Значит, не видал ты меня! — говорю, и почему-то, обидно мне, что это так. 
	— Эка важность! — восклицает он. — Раньше не видал — теперь вижу! А тогда, значит, 
был другой, похож на тебя. Не всё ли равно? 
	Засмеялся я. 
	— Как же, — мол, — всё равно? 
	— А почему нет? 
	- Да ведь я — это я, а другой — другой! 
	- А ты его лучше? 
	— Не знаю. 
	- И я не знаю! 
	Смотрю я на него, и овладевает мною нетерпение: хочется, чтобы он говорил. Он же, 
прихлёбывая чай, торопливо вспоминает: 
	- Да, — ведь тот был кривой, чем и смущался весьма. Все эти кривые, хромые — снаружи 
и внутри — самолюбы неестественные! Я, дескать, крив — али там — я-де хром, но вы, люди, не 
смейте замечать это за мной! Вот и этот таков. Говорит он мне: «Все люди сволочи; видят 
они, что у меня один глаз, и говорят мне: ты кривой. А потому они — мерзавцы!» Я ему 
говорю: «Ты, миленький, сам сволочь и мерзавец, коли не дурак, — выбирай, что слаще! Ты, 
мол, пойми: не то важно, как люди на тебя смотрят, а то, как ты сам видишь их. Оттого мы, 
друг, и кривы и слепы, что всё на людей смотрим, тёмного в них ищем, да в чужой тьме и 
гасим свой свет. А ты своим светом освети чужую тьму — и всё тебе будет приятно. Не видит 
человек добра ни в ком, кроме себя, и потому весь мир — горестная пустыня для него». 
	Слушаю его, точно заплутавшийся, ночью, в лесу, дальний благовест, и боюсь ошибиться 
— не сова ли кричит? Понимаю, что много он видел, многое помирил в себе, но кажется мне, 
отрицает он меня, непонятно шутя надо мною, смеются его молодые глаза. После встречи с 
Антонием трудно было верить улыбке человека. 
	Спросил я его, кто он. 
	— Зовут, — говорит, — Иегудиил, людям весёлый скоморох, а себе самому — милый друг! 
	— Из духовных? 
	— Был попом недолго, да расстригли и в Суздаль-монастыре шесть лет сидел! За что, 
спрашиваешь? Говорил я в церкви народушке проповеди, он же, по простоте души, круто понял 
меня. Его за это пороть, меня — судить, тем дело и кончилось. О чём проповеди? Уж не помню. 
Было это давненько, восемнадцать лет тому назад — можно и забыть. Разными мыслями я жил, и 
все они не ко двору приходились. 
	Смеётся — в каждой морщине лица его смех играет, а смотрит он вокруг так, словно все 
горы и леса им устроены. 
	Когда посвежело, пошли мы с ним дальше, и дорогой спрашивает он меня: 
	— А ты — из каких? 
	Снова, как тогда пред Антонием, захотелось мне поставить все прошлые дни в ряд пред 
глазами моими и посмотреть ещё раз на пёстрые лица их. Говорю я о детстве своём, о Ларионе 
и Савелии, — хохочет старик и кричит: 
	— Ах, милые люди! Ай, шуты божий, а? Это, милый, настоящие, это — русской земли 
цветы! Ах, боголюбы! 
	Не понимаю я этих похвал, и странно мне видеть радость его, а он — от смеха даже идти 
не может; остановится, голову вверх закинет и звенит, покрикивает прямо в небо, словно у 
него там добрый друг живёт и он делится с ним радостью своей. 
	Ласково говорю: 
	— Ты несколько похож на Савёлку. 
	— Похож? — кричит. — Это, брат, весьма хорошо, коли похож! Эх, милый, кабы нашего 
брата, живого человека, да не извела в давнее время православная церковь — не то бы теперь 
было в русской земле! 
	Темна его речь. 
	Про Титова говорю, а он как будто видит тестя моего, издевается над ним. 
	— Ишь ты! Видал я таких, видал! Жаден клопик, глуп и труслив... 
	А когда выслушал мой рассказ об Антонии, задумался немного, потом говорит: 
	— Та-ак! Фома. Ну — не всяк Фома от большого ума, иной Фома просто — глупость сама! 
	И, отмахиваясь от шмеля, убеждает его: 
	— Пошёл, пошёл прочь! Экий неуклюжий — лезет прямо в глаза... ну тебя! 
	Ловлю я его слова внимательно, ничего не пропуская: кажется мне, что все они большой 
мысли дети. Говорю, как на исповеди; только иногда, бога коснувшись, запнусь: страшновато 
мне да и жалко чего-то. Потускнел за это время лик божий в душе моей, хочу я очистить его 
от копоти дней, но вижу, что стираю до пустого места, и сердце жутко вздрагивает. 
	А старик, кивая головой, ободряет: 
	— Ничего, не бойся! Умолчишь — себе солжёшь, а не мне. Говори, говори! Своего не 
жалей: изломаешь — новое сделаешь! 
	На все мои речи откликается он чутким эхом, и всё легче мне с ним. 
	Застигла нас ночь. 
	— Стой! — говорит он. — Давай место искать для отдыха. 
	Нашли приют под большим камнем, оторванным от родной горы; кусты на нём раскинулись, 
свешиваясь вниз тёмным пологом, и легли мы в тёплой их тени. Костёр зажгли, чай кипятим. 
	Спрашиваю я: 
	— Что же ты мне скажешь, отец? 
	Улыбается. 
	— А что знаю — всё скажу! Только ты не ищи в словах моих утверждения: я не учить 
хочу, а рассказывать. Утверждают те, для кого ход жизни опасен, рост правды вреден. Видят 
они, что правда всё ярче горит — потому всё больше людей зажигают пламя её в сердце своём, 
— видят они это и пугаются! Наскоро схватят правды, сколько им выгодно, стиснут её в малый 
колобок и кричат на весь мир: вот истина, чистая духовная пища, вот — это так! и — навеки 
незыблемо! И садятся, окаянные, на лицо истины и душат её, за горло взяв, и мешают росту 
силы её всячески, враги наши и всего сущего! А я могу сказать одно: на сей день — это так, 
а как будет завтра — не ведаю! Ибо, видишь ли, в жизни нет настоящего, законного хозяина; 
не пришёл ещё он, и неизвестно мне, как распорядится, когда придёт, — какие планы утвердит, 
какие порушит и какие храмы станет возводить? Павел-апостол однажды сказал: «всё 
содействует ко благу» — многие утвердились на сих словах, и все утвердившиеся обессилели, 
ибо встали на месте! Камень сей бессилен — почему? — по неподвижности своей, брате! И 
нельзя говорить человеку: стой на сём! но — отсюда иди далее! 
	Первый раз слышу такую речь, и чуждо мне звучит она, — ею отрицает человек сам себя, 
а я ищу самоутверждения. 
	— Кто же, — мол, — этот хозяин — господь? 
	Улыбается старик: 
	— Нет, — говорит, — ближе к нам! Не хочется мне назвать его — лучше бы ты сам 
догадался! Ибо во Христа прежде и крепче всех те уверовали, кто до встречи с ним знал уже 
его в сердце своём, и это силою их веры поднят он был на высоту божества. 
	Как перед дверью держит он меня, а не отворяет её, не показывает, что за нею спрятано 
им. Растёт во мне нетерпение и некая досада. Речи старика кажутся тёмными, и хотя порой 
сверкают жуткие искры в словах его, но они только ослепляют меня, не освещая тьму души. 
Ночь — лунная, окружают нас чёрные тени, лес над нами молча в гору идёт, и над вершиною гор 
— меж ветвей — звёзды блестят, точно птицы огненные. Где-то близко ручей журчит, в лесу 
изредка филин гукает, и надо всем в ночи тихо живёт старикова речь. Чуден старик! Вот снял 
он со щеки какую-то букашку, держит на ладони и спрашивает её: 
	— Ты куда, баловень? А? Беги-ка в траву, существо! 
	Это нравится мне: я тоже буканов всяких очень люблю, и всегда мне занятна их тайная 
жизнь среди трав и цветов. 
	Ставлю я разные вопросы старику; хочется мне, чтоб он проще и короче говорил, но 
замечаю, что обходит он задачи мои, словно прыгая через них. Приятно это живое лицо — 
ласково гладят его красные отсветы огня в костре, и всё оно трепещет мирной радостью, 
желанной мне. Завидно: вдвое и более, чем я, прожил этот человек, но душа его, видимо, 
ясна. 
	Говорю: 
	— Один человек сказал мне, что вера — выдумка, а ты что скажешь? 
	— Скажу, — отвечает, — что не знал человек, о чём говорит, ибо вера — великое чувство 
и созидающее! А родится она от избытка в человеке жизненной силы его; сила эта — огромна 
суть и всегда тревожит юный разум человеческий, побуждая его к деянию. Но связан и стеснён 
человек в деяниях своих, извне препятствуют ему всячески, — всё хотят, чтобы он хлеб и 
железо добывал, а не живые сокровища из недр духа своего. И не привык ещё, не умеет он 
пользоваться силами своими, пугается мятежей духа своего, создаёт чудовищ и боится 
отражений нестройной души своей — не понимая сущности её; поклоняется формам веры своей — 
тени своей, говорю! 
	Не скажу, чтоб в ту минуту понял я его, но почему-то сильно рассердился и думаю: 
	«Ну, теперь с этого места я тебя никуда не пущу, доколе ты не ответишь мне на 
коренной вопрос!» 
	И строго спрашиваю: 
	— А почему ты бога обходишь? 
	Смотрит он на меня, подняв брови, и говорит: 
	- Да я, милый, всё время о нём толкую! Разве ты не чувствуешь? 
	Встал на колени и, освещённый огнём, протянул руку мне, говоря тихо и внушительно: 
	— Кто есть бог, творяй чудеса? Отец ли наш или же — сын духа нашего? 
	Вздрогнул, помню, и оглянулся я, ибо — жутко мне стало: вижу в старике нечто 
безумное. И эти чёрные тени лежат вокруг, прислушиваясь; шорохи лесные отовсюду ползут, 
заглушая слабый треск углей, тихий звон ручья. Мне тоже захотелось на колени встать. Он уже 
громко говорит, как бы споря: 
	- Не бессилием людей создан бог, нет, но — от избытка сил. И не вне нас живёт он, 
брате, но — внутри! Извлекли же его изнутри нас в испуге пред вопросами духа и наставили 
над нами, желая умерить гордость нашу, несогласную с ограничениями волю нашу. Говорю: силу 
обратили в слабость, задержав насильно рост её! Образы совершенства — поспешно делаются; 
это — вред нам и горе. Но люди делятся на два племени: одни — вечные богостроители, другие 
— навсегда рабы пленного стремления ко власти над первыми и надо всей землей. Захватили они 
эту власть и ею утверждают бытие бога вне человека, бога — врага людей, судию и господина 
земли. Исказили они лицо души Христа, отвергли его заповеди, ибо Христос живой — против их, 
против власти человека над ближним своим! 
	Говорит он — и словно больной зуб в душе моей пошатывает, хочет выдернуть; больно мне 
и хочется кричать: 
	«Не то!» 
	А у него — лицо праздничное, весь он пьян и буен радостью; вижу я безумие речи его, 
но любуюсь стариком сквозь боль и тоску души, жадно слушаю речь его: 
	— Но живы и бессмертны богостроители; ныне они снова тайно и усердно творят бога 
нового, того именно, о котором ты мыслишь, — бога красоты и разума, справедливости и любви! 
	Потрясает он меня речью своей, поднимает на ноги и как бы оружие в руки даёт, 
трепещет вокруг меня лёгкая тень, задевая крыльями лицо моё, — страшно мне, кружится земля 
подо мной, и думаю я: 
	«А если верно, что дьявол искушает людей прелестными речами и это его хитрые петли 
плетёт старик, дабы запутать меня в сеть величайшего греха?» 
	— Слушай, — говорю, — кто — богостроители? Кто — хозяин, коего ждёшь? 
	Засмеялся он ласково, как женщина, и ответил: 
	— Богостроитель — это суть народушко! Неисчислимый мировой народ! Великомученик 
велий, чем все, церковью прославленные, — сей бо еси бог, творяй чудеса! Народушко 
бессмертный, его же духу верую, его силу исповедую; он есть начало жизни единое и 
несомненное; он отец всех богов бывших и будущих! 
	«Безумен старик», — думаю я. 
	До сей поры казалось мне, что хотя и медленно, но иду я в гору; не однажды слова его 
касались души моей огненным перстом и чувствовал я жгучие, но целебные ожоги и уколы, а 
теперь вдруг отяжелело сердце, и остановился я на пути, горько удивлённый. Горят в груди 
моей разные огни — тоскливо мне и непонятно радостно, боюсь обмана и смущён. 
	- Неужели ты, — спрашиваю, — про мужиков говоришь? 
	Он громко и с важностью отвечает: 
	— Да, про весь рабочий народ земли, про всю её силу, вечный источник боготворчества! 
Вот просыпается воля народа, соединяется великое, насильно разобщённое, уже многие ищут 
возможности, как слить все силы земные в единую, из неё же образуется, светел и прекрасен, 
всеобъемлющий бог земли! 
	Говорит он так громко, словно не один я, — но и горы, и леса, и всё живое, 
бодрствующее в ночи, должно слышать его; говорит и трепещет, как птица, готовая улететь, а 
мне кажется, что всё это — сон, и сон этот унижает меня. 
	Вызываю в памяти моей образ бога моего, ставлю пред его лицом тёмные ряды робких, 
растерянных людей — эти бога творят? Вспоминаю мелкую злобу их, трусливую жадность, тела, 
согбенные унижением и трудом, тусклые от печалей глаза, духовное косноязычие и немоту мысли 
и всяческие суеверия их — эти насекомые могут бога нового создать? 
	Гнев и горький смех возникает в сердце моём. Понимаю, что старик нечто уже отнял у 
меня. И говорю ему: 
	— Эх, отец! Наблудил ты в душе у меня, словно козёл в огороде, вот и вся суть твоих 
речей! Но неужели со всеми решаешься ты так говорить? Великий это грех, по-моему, и нет в 
тебе жалости к людям! Ведь утешений, а не сомнений ищут они, а ты сомнения сеешь! 
	Он — улыбается. 
	— Быть, — говорит, — тебе на пути моём! 
	Обидна мне эта улыбка. 
	— Врёшь! — мол. — Никогда не поставлю человека рядом с богом! 
	- И не надо, — говорит, — и не ставь, а то господина поставишь над собой! Я тебе не о 
человеке говорю, а о всей силе духа земли, о народе! 
	Разозлился я; противен мне стал боготворец в лаптях, вшивый весь, всегда пьяный, 
битый и поротый. 
	— Ну, молчи! — говорю. — Старый богохульник и безумец ты! Что такое — народ? Грязен 
телом и мыслями, нищ умом и хлебом, за копейку душу продаст... 
	Тут случилось удивительное. Вскочил он на ноги и закричал: 
	— Цыц! 
	Руками машет, ногами топает, того гляди в лицо пнёт меня. Когда было в нём 
пророческое — стоял он дальше от меня, появилось смешное — и снова приблизился ко мне 
человек. 
	— Цыц! — кричит, — мышь амбарная! И впрямь, видно, есть в тебе гнилая эта барская 
кровь. Подкидыш ты народный! Понимаешь ли — о ком говоришь? Вот вы все так, гордионы, 
дармоеды и грабители земли, не знаете, на кого лаете, паршивые псы! Обожрали, ограбили 
людей, сели на них верхом, да и ругаете: не прытко вас везут! 
	Прыгает он надо мной, падает тень его на меня, холодно хлещет по лицу, и я отодвигаюсь
удивлённо, боюсь — ударит он меня. Ростом я вдвое выше его, силы — на десяток 
таких, а остановить человека — нет у меня воли. Видимо, забыл он, что ночь кругом и пусто 
везде и что если я ушибу его — останется он на этом месте лежать до могилы. Вспоминаю я, 
как ругал меня когда-то испуганный зелёный протопоп, дикий Михаил и другие люди старой 
веры. Вот и этот ругается, но — другим огнём горит его гнев. Те были сильнее меня, но в 
словах их я слышал одно — страх, этот же — слаб, а — бесстрашен. И кричит на меня, как 
ребёнок, и словно мать: странно ласков его гнев, подобный первому грому весны. Смущён я 
непонятной храбростью старика, и хотя забавен гнев его, а неловко мне, что я так разозлил 
человека. Обидно ругается — не любил я, когда меня подкидышем звали, но — приятен мне гнев 
его, ибо понимаю — гневается искренно верующий в правду свою, и такой гнев хорошо падает на 
душу — много в нём любви, сладкой пищи сердца. 
	Ворочаюсь я под ногами у него, а он кричит сверху: 
	— Что ты знаешь о народе? Ты, слепой дурак, историю знаешь? Ты вот почитай-ка это 
житие, иже — выше всех! — во святых отца нашего великомученика-народа! Тогда, может, на 
счастие своё, поймёшь, кто пред тобой, какая сила растёт вокруг тебя, бесприютного нищего 
на чужой земле! Знаешь ты, что такое Русь? И что есть Греция, сиречь Эллада, а также — Рим? 
Знаешь, чьею волею и духом все государства строились? На чьих костях храмы стоят? Чьим 
языком говорят все мудрецы? Всё, что есть на земле и в памяти твоей, всё народом создано, а 
белая эта кость только шлифовала работу его... 
	Я молчу. Мне приятно видеть человека, который не боится защищать правду свою. 
	Сел он, запыхался, потный и красный весь, и вижу я — слёзы на глазах его. Поражает 
это меня, ибо, когда я обижал тех, прежних учителей моих, — они не показывали мне слёз. 
Кричит он: 
	- Слушай, бродяга, я тебе буду о русском народе говорить! 
	— Ты, — мол, — отдохнул бы... 
	— Молчи! — говорит, грозя мне рукой. — Молчи, а то я тебя побью! 
	Захохотал я — не мог удержаться. 
	— Дед, милый! Невыразимо ты чуден! Прости Христа ради, коли обидел я тебя! 
	- Глупый, чем тебе меня обидеть? Но ты о великом народе нехорошо сказал, несчастная 
душа... Барам допустимо народ поносить, им надо совесть погасить, они — чужие на земле, а 
ты — кто? 
	Хорошо было смотреть на него в тот час, — стал он важен и даже суров, голос его осел, 
углубился, говорит он плавно и певуче, точно апостол читает, лицо к небу обратил, и глаза у 
него округлились. Стоит он на коленях, но ростом словно больше стал. Начал я слушать речь 
его с улыбкой и недоверием, но вскоре вспомнил книгу Антония — русскую историю — и как бы 
снова раскрылась она предо мною. Он мне свою сказку чудесную поёт, а я за этой сказкой по 
книге слежу — всё идет верно, только смысл другой. 
	Дошёл он до распада Киевской Руси, спрашивает: 
	— Слышал? 
	— Спасибо, — говорю. 
	— Ну, так знай теперь: таких богатырей не было, это народ свои подвиги в лицах 
воплощал, так запоминал он великую работу построения русской земли! 
	И продолжает о Суздальской земле. 
	Помню, где-то за горою уже солнце всходило; ночь пряталась в лесах и будила птиц; 
розовыми стаями облака над нами, а мы прижались у камня на росистой траве, и один 
воскрешает старину, а другой удивлённо исчисляет несчётные труды людей и не верит сказке о 
завоевании враждебной лесной земли. 
	Старик будто сам всё видел: стучат тяжёлые топоры в крепких руках, сушат люди болота, 
возводят города, монастыри, идут всё дальше, по течениям холодных рек, во глубины густых 
лесов, одолевают дикую землю, становится она благообразна. А князья, владыки народа, режут, 
крошат её на малые куски, дерутся друг с другом кулаками народа и грабят его. И вот со 
степи татары подошли, но не нашлось в князьях воителей за свободу народную, не нашлось ни 
чести, ни силы, ни ума; предали они народ орде, торговали им с ханами, как скотом, покупая 
за мужичью кровь княжью власть над ним же, мужиком. А потом, как научились у татар 
царствовать, начали и друг друга ханам на зарез посылать. 
	Ночь вокруг ласкова, как умная, старшая наша сестра. 
	От усталости осекается голос у старика, уже солнце видит его, а он всё ходит в 
прошлых былях, освещая мне истину пламенными словами. 
	— Видишь ли, — спрашивает, — что сделано народом и как измывались над ним до поры, 
пока ты не явился обругать его глупыми словами? Это я сказывал больше о том, что он по 
чужой воле делал, а отдохну — расскажу, чем душа его жила, как он бога искал! 
	Свернулся в комок и заснул, как малое дитя. 
	А я — спать не могу и сижу, как угольями обложен. Да и утро уже — солнце высоко, 
распелась птица на все голоса, умылся лес росой и шумит, ласково зелёный, встречу дню. 
	По дороге люди пошли — люди самые ежедневные; идут, спустя головы, нового я в них не 
вижу ничего, никак они не выросли в моих глазах. 
	Спит мой учитель, похрапывает, я — около его замер в думе моей; люди проходят один за 
другим, искоса взглянут на нас — и головой не кивнут в ответ на поклон. 
	«Неужто, — думаю, — это дети тех праведников, строителей земли, о которых я слышал 
сейчас?» 
	Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча — роковой для меня 
поворот. Стариковы слова о боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться с 
ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти моей всех людей, кого 
знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А с другой стороны 
вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску 
пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души. 
	«Где бог в этой жизни, где ему место в ней?» 
	Спит старик. Хочется мне тряхнуть его, закричать: 
	«Говори!» 
	Скоро он сам проснулся, щурит глаза, улыбается. 
	— Эге, - говорит, — солнце-то к полудню идёт! Надо бы и мне идти! 
	— Куда, — мол, — по жаре такой? Хлеб, чай, сахар есть у нас. Да и не могу я отпустить 
тебя — отдай обещанное! 
	Смеётся: 
	- Я от тебя, злыдень, сам не отстану! 
	Потом задумчиво говорит: 
	- Ты, Матвей, брось-ка шляться; это и поздно и рано тебе! Учиться надо; вот это — в 
пору! 
	— А не поздно? 
	— Гляди на меня, — говорит, — пятьдесят три года имею, а у ребят грамоте учусь и по 
сей день! 
	— У каких это ребят? — спрашиваю. 
	- Есть такие! Вот бы тебе с ними и пожить годок-другой. Иди-ка ты на завод один, 
недалеко, вёрст за сто отсюда, там у меня есть добрые дружки! 
	- Ты, — мол, — сначала расскажи-ка, что хотел, а потом я подумаю, куда идти. 
	Шагаем мы с ним по тропе вдоль дороги, и снова я слышу звонкий голос его, странные 
слова: 
	- Христос, первый истинно народный бог, возник из духа народа, яко птица феникс из 
пламени. 
	И тотчас же сам вспыхнул весь, помахивает маленькой рукою пред лицом своим, точно 
ловит в воздухе новые слова, и поёт: 
	- Долго поднимал народ на плечах своих отдельных людей, бессчётно давал им труд свой 
и волю свою; возвышал их над собою и покорно ждал, что увидят они с высот земных пути 
справедливости. Но избранники народа, восходя на вершины доступного, пьянели и, развращаясь 
видом власти своей, оставались на верхах, забывая о том, кто их возвёл, становясь не 
радостным облегчением, но тяжким гнётом земли. Когда видел народ, что дети, вспоённые 
кровью его, — враги ему, терял он веру в них, то есть — не питал их волею своею, оставлял 
владык одинокими, и падали они, разрушалось величие и сила их царств. Понял народ, что 
закон жизни не в том, чтобы возвысить одного из семьи и, питая его волею своей, — его 
разумом жить, но в том истинный закон, чтобы всем подняться к высоте, каждому своими 
глазами осмотреть пути жизни, — день сознания народом необходимости равенства людей и был 
днём рождества Христова! Многие народы разно пытались воплотить свои мечты о справедливости 
в живое лицо, создать господа для всех равного, и не однажды отдельные люди, подчиняясь 
напору мысли народной, старались оковать её крепкими словами, дабы жила она вечно. И когда 
все эти мысли были сплочены — возник из них живой бог, любезное дитя народа — Иисус 
Христос! 
	То, что он говорил о Христе, юном боге, было близко мне, но народа, Христа 
рождающего, — не могу понять. 
	Говорю это ему, а он отвечает: 
	— Хочешь знать — поймёшь, хочешь верить — будешь знать! 
	Трое суток шагали мы с ним не торопясь, и всё время поучал он меня, показывая 
прошлое. 
	Рассказал всю историю жизни народа вплоть до того дня; говорил о Смутном времени и о 
том, как церковь воздвигнула гонения на скоморохов, весёлых людей, которые будили память 
народа и шутками своими сеяли правду в нём. 
	— Понимаешь, — говорит, — кто Савёлка твой? 
	— Вижу, — мол. 
	— То-то! Помни: маленькое — от великого, а великое сложено из малых частей! 
	Дошли мы до Стефана Верхотурского, сказал мне старик: 
	— Отсюда я — в сторону, а тебе со мной нет пути. 
	Не хочется отходить от него, а вижу — надо, ибо — одолевают меня мысли его, разбудил 
он меня до глубины и как плугом вспахал душу мне. 
	— Что задумался? — спрашивает. — Иди-ка на завод да работай там и с дружками моими 
толкуй; не проиграешь, поверь! Народ — ясный, вот я у них учился и, видишь, — не глуп, а? 
	Написал какую-то записку, сунул мне. 
	— Ей-ей — иди туда! Не худа желаю тебе, увидишь! Народ новорождённый и живой! Не 
веришь? 
	— Много, — мол, — видят небольшие глаза, да есть ли то, что им кажется? 
	— Ты, — кричит, — всем составом гляди! Сердцем, духом! Разве я тебе говорю — верь? Я 
говорю — узнавай! 
	Поцеловались мы, и пошёл он. Легко идёт, точно двадцать лет ему и впереди ждут одни 
радости. Скучно мне стало глядеть вслед этой птице, улетающей от меня неизвестно куда, 
чтобы снова петь там свою песнь. В голове у меня — неладно, возятся там мысли, как хохлы 
ранним утром на ярмарке: сонно, неуклюже, медленно — и никак не могут разложиться в 
порядке. Всё странно спуталось: у моей мысли чужой конец, у чужой — моё начало. И досадно 
мне и смешно — весь я точно измят внутри. 
	Ещё как вышел я из Верхотурья и спросил, куда дорога, мне ответили: 
	— На Исетский завод. 
	Туда и посылал меня старик, а потому я сейчас же свернул в сторону. Не хочу туда. 
	Хожу по деревням, посматриваю. Угрюм и дерзок народ, не хочется ни с кем говорить. 
Смотрят все подозрительно, видимо, опасаются, не украл бы чего. 
	«Богостроители, — думаю я, поглядывая на корявых мужичков. — Спрошу: куда дорога?» 
	— На Исетский завод. 
	«Что тут — все дороги на этот завод?» — думаю и кружусь по деревням, по лесам, 
ползаю, словно жук в траве, вижу издали эти заводы. Дымят они, но не манят меня. Кажется, 
что потерял я половину себя, и не могу понять — чего хочу? Плохо мне. Серая, ленивая досада 
колеблется в душе, искрами вспыхивает злой смешок, и хочется мне обижать всех людей и себя 
самого. 
	И вдруг незаметно для себя решил: пойду на завод, чёрт с ним! 
	Вот пришёл я в некий грязный ад: в лощине, между гор, покрытых изрубленным лесом, 
припали на земле корпуса; над крышами у них пламя кверху рвётся, высунулись в небо длинные 
трубы, отовсюду сочится пар и дым, земля сажей испачкана, молот гулко ухает; грохот, визг и 
дикий скрип сотрясают дымный воздух. Всюду железо, дрова, кирпич, дым, пар, вонь, и в этой 
ямине, полной всякой тяжкой всячины, мелькают люди, чёрные, как головни. 
	«Спасибо, старичок! — думаю. — Направил ты меня хорошо!» 
	Первый раз близко вижу завод, глохну с непривычки, и дышать тяжело. 
	Хожу по улицам, ищу слесаря Петра Ягих. Кого ни спрошу — огрызаются, точно утром все 
передрались между собой и ещё не успели успокоиться. 
	Восклицаю про себя: 
	«Богостроители!» 
	Идёт встречу мужчина, подобный медведю, чумазый весь с ног до головы; блестит на 
солнце жирной грязью своей одежды; спрашиваю я, не знает ли он слесаря Петра Ягих. 
	— Чего? 
	— Пётр Ягих. 
	— На что? 
	— Нужно. 
	— Это я! 
	— Здравствуйте! 
	— Ну, здравствуй! А ещё что? 
	— Записка вам. 
	Мужчина ростом выше меня, широкобородый, плечистый, тяжёлый, лицо — в саже, 
маленькие, серые глазки едва видны из-под густых бровей, шапка на затылке, волосы гладко 
острижены. Похож и не похож на мужика. 
	Читает, видимо, с трудом, лицо у него всё сморщилось, усы дрожат. И вдруг — растаяло 
лицо, блеснули белые зубы, открылись добрые детские глаза, кожа на щеках лоснится. 
	— Ага, — кричит, — жив, божий петушок! Добро. Иди, малый, в конец улицы, свороти 
налево к лесу, под горой дом с зелёными ставнями, спроси учителя, зовут — Михаила, мой 
племяш. Покажи ему записку; я скоро приду, айда! 
	Говорит, как солдат на трубе сигнал играет, сказал, махнул рукой и пошёл прочь. 
	«На первый раз, — думаю я, — и это забавно!» 
	Дома встретил меня угловатый парень в ситцевой рубахе и фартуке, рукава засучены, 
руки — белые и тонкие. Прочитав записку, спрашивает: 
	— Как здоров отец Иона? 
	— Слава богу. 
	— Не обещал ли к нам зайти? 
	— Не говорил. А разве его Ионой зовут? 
	Парень подозрительно взглянул на меня, ещё раз прочитал записку. 
	— А как же? — говорит. 
	— Он себя Иегудиилом назвал. 
	Улыбается парень. 
	— Это — прозвище, это я его так зову. 
	«Ишь ты», — думаю. 
	Волосы у него прямые, длинные, как у дьякона, лицо бледное, глаза водянисто-голубые, 
и весь он какой-то нездешний, видно, не этого грязного куска земли. Ходит по комнате и 
меряет меня глазами, как сукно; мне это не нравится. 
	— Вы, — говорит, — давно знаете Иону? 
	— Четверо суток. 
	— Четверо суток? — повторяет он. — Это — хорошо. 
	— Почему хорошо? — спрашиваю. 
	- Так уж! — говорит, пожимая плечами. 
	— А почему вы в фартуке? 
	— Книги, — говорит, — переплетал! — Скоро дядя придёт, будем ужинать; может быть, вы 
с дороги помоетесь? 
	Хочется мне дерзить ему, — больно он солиден, не по летам это. 
	— Разве, — мол, — здесь умываются? 
	Поднял брови. 
	— А как же? 
	— Не видал я умытых-то! — говорю. 
	Он прищурил глаза, поглядел на меня и спокойно таково говорит: 
	— Здесь люди не бездельничают, а работают; часто умываться времени нет. 
	Вижу — налетел я с ковшом на брагу, хочу ему ответить, а он повернулся и ушёл. Сижу я 
в дураках, смотрю. Комната — большая, чистая, в углу стол для ужина накрыт, на стенах — 
полки с книгами, книги — светские, но есть библия, евангелие и старый славянский псалтирь. 
Вышел на двор, моюсь. Дядя идёт, картуз ещё больше на затылке, руками махает и голову 
держит вперёд, как бык. 
	— Ну-ка, я помоюсь, — говорит, — плесни-ка мне воды! 
	Голосище — труба, пригоршни — с добрую чашку для щей. Смыл он несколько сажи — 
оказалось под нею скуластое медно-красное лицо. 
	Сели ужинать, едят, разговаривая о своих делах, не спрашивая, ни кто я такой, ни 
зачем пришёл. Но угощают меня заботливо, смотрят ласково. 
	Много в них чего-то солидного, видно, что земля под ними твёрдо стоит. А мне хочется, 
чтобы вздрогнула, — чем они лучше меня? 
	— Вы — раскольники, что ли? — спрашиваю. 
	— Мы? — говорит дядя. — Нет. 
	— Значит — православные? 
	Племянник нахмурил брови, а дядя повёл плечами, усмехается. 
	— Может, надо нам, Михайла, паспорта наши показать ему? 
	Понимаю я, что глупо себя держу, а перестать — не хочется. 
	— Я, — мол, — не паспорта ваши, а мысли видеть пришёл! 
	Дядя — орёт: 
	— Мысли? Сейчас, ваше превосходительство! Мысли, — стройся! 
	И хохочет, как три добрых жеребца. 
	А Михайла, заваривая чай, спокойно рассуждает: 
	— Я так и понимаю ваш приход. Вы не первый к нам Ионой посланы; он людей знает и 
пустого человека не пришлёт. 
	А дядя толкнул меня в лоб ладонью и всё орёт: 
	— Гляди веселей! Да не ходи с козырей — проиграешься! 
	Видимо, считают они себя людьми зажиточной души, а я для них подобен нищему, — и вот, 
не торопясь, готовятся напоить от мудрости своей жаждущую душу мою. Ссориться, спорить с 
ними хочу, а к чему привязаться — не умею, не вижу, и это ещё больше разжигает меня. 
Спрашиваю зря: 
	— Что такое — пустой человек? 
	Дядя отвечает: 
	— А которого всем, чем хочешь, набить можно! 
	Вдруг Михайла тихонько подвинулся ко мне и мягким голосом осведомляется: 
	— Вы в бога веруете? 
	— Верую. 
	Но сконфузился я после ответа своего: не то! Разве я — верую? 
	Михайла снова спрашивает: 
	— А людей — уважаете? 
	— Нет, — отвечаю. 
	— Разве, — говорит, — не кажется вам, что они созданы по образу и подобию бога? 
	Дядя, чёрт его возьми, ухмыляется, как медный таз на солнце. 
	«Нет, — думаю, — с этими надо бороться искренностью; развалюсь перед ними весь на 
куски, пусть-ка складывают!» 
	И говорю: 
	— Глядя на людей, усомнился я в силе господа... 
	Снова не то: усомнился я в боге раньше, чем увидал людей. Михайла, округлив глаза, 
задумчиво смотрит мне в лицо, а дядя тяжело шагает по комнате, гладит бороду и тихонько 
мычит. Нехорошо мне пред ними, что принижаю себя ложью. В душе у меня бестолково и 
тревожно; как испуганный рой пчёл, кружатся мысли, и стал я раздражённо изгонять их — хочу 
опустошить себя. Долго говорил, не заботясь о связности речи, и, пожалуй, нарочно путал её: 
коли они умники, то должны всё разобрать. Устал и задорно спрашиваю: 
	— Чем же и как полечите вы больную душу? 
	Михайла, тихо и не глядя на меня, говорит: 
	— Не считаю я вас больным... 
	Дядя опять хохочет — гремит, словно чёрт с полатей свалился. 
	— Болезнь, — продолжает Михайла, — это когда человек не чувствует себя, а знает 
только свою боль да ею и живёт! Но вы, как видно, себя не потеряли: вот вы ищете радостей 
жизни, — это доступно только здоровому. 
	— А отчего же у меня душа так ноет? 
	— Оттого, — говорит, — что вам это приятно! 
	Я даже зубами скрипнул — невыносимо для меня его спокойствие. 
	— Наверно, — мол, — знаете, что приятно? 
	Смотрит он прямо в глаза и, не торопясь, заколачивает гвозди в грудь мою. 
	— Как искренний человек, вы, — говорит, — должны сознаться, что эта боль вашей души 
необходима вам — она вас ставит выше людей; вы и бережёте её как некоторое отличие ваше от 
других; не так ли? 
	Постное лицо его высохло, вытянулось, глаза потемнели, гладит он щёку свою рукой и 
чистит меня, как медь песком. 
	— Видимо, боитесь вы смешать себя с людьми и потому — может быть, безотчётно — 
думаете: хоть болячки, да мои! И таких болячек — ни у кого нет, кроме меня! 
	Хочу возражать ему — не нахожу слов. Моложе он меня, — не верится мне, что я глупей 
его. Дядя гогочет, как поп в бане на полке. 
	— Но это вас от людей не отличает, вы ошибаетесь, — говорит Михаила. — Все так 
думают. Оттого и бессильна, оттого и уродлива жизнь. Каждый старается отойти от жизни вбок, 
выкопать в земле свою норку и из неё одиноко рассматривать мир; из норы жизнь кажется 
низкой, ничтожной; видеть её такою — выгодно уединённому! Это я говорю про тех людей, 
которые почему-нибудь не в силах сесть верхом на ближнего и подъехать на спине его туда, 
где вкуснее кормят. 
	Злят меня его речи и обидны они. 
	— Началась, — говорит, — эта дрянная и недостойная разума человеческого жизнь с того 
дня, как первая человеческая личность оторвалась от чудотворной силы народа, от массы, 
матери своей, и сжалась со страха перед одиночеством и бессилием своим в ничтожный и злой 
комок мелких желаний, комок, который наречён был — «я». Вот это самое «я» и есть злейший 
враг человека! На дело самозащиты своей и утверждения своего среди земли оно бесполезно 
убило все силы духа, все великие способности к созданию духовных благ. 
	Кажется мне, слышу я речь уже знакомую, слова, которых давно и тайно ждал. 
	— Нищее духом, оно бессильно в творчестве. Глухо оно к жизни, слепо и немотно, цель 
его — самозащита, покой и уют. Всё новое, истинно человеческое, создаётся им по 
необходимости, после множества толчков извне, с величайшим трудом, и не только не ценится 
другими «я», но и ненавистно им и гонимо. Враждебно потому, что, памятуя свое родство с 
целым, отколотое от него «я» стремится объединить разбитое и разрозненное снова в целое и 
величественное. 
	Слушаю и удивляюсь: всё это понятно мне и не только понятно, но кажется близким, 
верным. Как будто я и сам давно уже думал так, но — без слов, а теперь нашлись слова и 
стройно ложатся предо мною, как ступени лестницы вдаль и вверх. Вспоминаю Ионины речи, 
оживают они для меня ярко и красочно. Но в то же время беспокойно и неловко мне, как будто 
стою на рыхлой льдине реки весной. Дядя незаметно ушёл, мы вдвоём сидим, огня в комнате 
нет, ночь лунная, в душе у меня тоже лунная мгла. 
	О полночь кончил Михайла свои речи, повёл меня спать на двор, в сарай; легли мы там 
на сене, и скоро он заснул, а я вышел за ворота, сел на какие-то брёвна, смотрю... 
	Две звезды большие сторожами в небесах идут. Над горой в синем небе чётко видно 
зубчатую стену леса, а на горе весь лес изрублен, изрезан, земля изранена чёрными ямами. 
Внизу — завод жадно оскалил красные зубы: гудит, дымит, по-над крышами его мечется огонь, 
рвётся кверху, не может оторваться, растекается дымом. Пахнет гарью, душно мне. 
	Размышляю о горестном одиночестве человека. Интересно говорит Михаила, мыслям своим 
верует, вижу я их правду, но — почему холодно мне? Не сливается моя душа с душою этого 
человека, стоит она одиноко, как среди пустыни... 
	И вдруг вижу, что я думаю словами Ионы и Михайлы, и что их мысли уже властно живут во 
мне, — хотя и сверх всего, хотя и шевелится в глубине враждебное им и наблюдающее. 
	Где же — я, и что — моё? Кружусь в недоумениях моих, как волчок, и всё быстрее, так, 
что в ушах у меня шум, тихий вихрь. 
	На заводе свисток заныл — сначала тонко и жалобно, потом разревелся густо и 
повелительно. С гор — утро сонно смотрит; ночь, спускаясь вниз, тихо снимает с деревьев 
тонкое покрывало своё, свёртывает его, прячет в лощинах и ямах. Обнажается ограбленная 
земля — выщипано всё вокруг и обглодано, точно по лощине некий великан-озорник прыгал, 
вырывая полосы леса, нанося земле глубокие раны. В котловине развалился завод этот — 
грязный, жирный, окутан дымом — и сопит. Тянутся к нему со всех сторон тёмные люди, он их 
глотает одного за другим. 
	«Богостроители! — думаю. — Настроили!» 
	Дядя вышел за ворота, растрёпанный, чешется, зевает, скулы у него хрустят, улыбается 
мне. 
	— Ага, — кричит, — ты встал? 
	Но тотчас же ласково спрашивает: 
	— Али не ложился? Ну, ничего, днём поспишь! Айда-ка, выпьем чаю! 
	За чаем он говорит: 
	— И я, браток, ночей не спал, было время, и всех по рожам бить хотел! Я ещё до 
солдатчины был духом смущён, а там оглушили меня — ударил ротный по уху — не слышу на 
правое-то. Мне фершал один помог, дай ему... 
	Хотел, видимо, помянуть имя божие, но остановился, подёргал себя за бороду, 
ухмыляется. Показалось мне в этом нечто ребячье, да и глаза его по-детски светят — просто, 
доверчиво. 
	— Очень хороший человек! Углядел он меня — что такое? Я говорю: «Разве же это 
человеческая жизнь?» — «Верно, отвечает, — всё надо переделать! Давай-ка, говорит, Пётр 
Васильев, я тебя буду политической экономии учить!» И — начал. Сначала я не понимал ничего, 
а потом — сразу уразумел всё это безобразие ежедневное и вечное. Так почти с ума сошёл от 
радости, — ах вы, сволочь, кричу! Это ведь сразу открывается, наука-то: сначала слышишь 
одни только новые слова, потом придёт минута такая — всё вдруг сложится и обратится в свет! 
И эта минута — настоящее рождение человека — удивительна! 
	Лицо у него стало радостным, глаза мягко улыбаются, кивает стриженой головой и 
говорит: 
	— Это тебя ждёт! 
	Приятно смотреть на него — увеличивается в нём детское. И немножко завидно. 
	— Две трети жизни прожил я, как лошадь, — обидно! Ну, ничего, нагоню сколько можно! 
Только не прыток я умом. Ум, как рука, тоже требует упражнения. А у меня руки умнее головы. 
	Смотрю я на него и думаю: 
	«Почему эти люди не боятся говорить обо всём?» 
	— Зато, — продолжает он, — у Мишки на двоих разума! Начётчик! Ты погоди — он себя 
развернёт! Его заводский поп ересиархом назвал. Жаль, с богом у него путаница в голове! Это 
— от матери. Сестра моя знаменитая была женщина по божественной части, из православия в 
раскол ушла, а из раскола её — вышибли. 
	Говоря, собирается он на работу, суётся из угла в угол, и всё вокруг его трещит, 
стулья падают, пол ходуном ходит. Смешно мне и мило видеть его таким. 
	«Что это за люди?» — думаю. 
	— Мне дня три можно у вас прожить? 
	— Валяй, — говорит, — хоть три месяца! Чудак! Мы — не стесняемся, слава богу! 
	Почесал голову и, ухмыляясь, объявил: 
	— Нет-нет, а всё бога вспомянешь! Привычка! 
	Снова загудел завод, и дядя ушёл. А я направился в сарай. Лежит там Михайла, брови 
строго нахмурил, руки на груди, лицо румяное. Безбородый, безусый, скуластый, весь — одна 
кость крепкая. 
	«Что это за люди?..» 
	С этим я и уснул. 
	А проснулся — шум, свист, гам, как на соборе всех чертей. Смотрю в дверь — полон двор 
мальчишек, а Михайла в белой рубахе среди них, как парусная лодка между малых челноков. 
Стоит и хохочет. Голову закинул, рот раскрыт, глаза прищурены, и совсем не похож на 
вчерашнего, постного человека. Ребята в синем, красном, в розовом — горят на солнце, 
прыгают, орут. Потянуло меня к ним, вылез из сарая, один увидал меня и кричит: 
	— Гляди, братцы, мона-ах! 
	И словно стружки сухие поджёг — вспыхнули дети, завертелись, галдят, сверкают... 
	— Ка-кой рыжай! 
	— Волосищи-то! 
	— Он те даст тютю! 
	— Эх, язви его, здоров же! 
	— Не монах, а колокольня! 
	— Михаил Иваныч — это кто? 
	Учитель несколько сконфузился, а они хохочут, черти. Уж не знаю, чем я был смешон им, 
но и меня заразили — смеюсь и кричу: 
	— Брысь, мыши! 
	А тут солнце, цветной шум в воздухе — и точно всё вокруг, вздрагивая радостно и 
буйно, мчится куда-то пёстрым вихрем и несёт меня с собой, ослепляя светом, кутая теплом. 
Михаила здоровается, руку жмёт. 
	— Мы, — говорит, — в лес идём, не хотите ли с нами? 
	Очень хорошо всё: какой-то пузатый чертёнок поддел мою скуфейку, напялил на голову 
себе и мотыльком летает по двору. 
	Пошёл я с этой ватагой безумных в лес; день тот был для меня весьма памятен. 
	Высыпались ребята на улицу и легко, как перья по ветру, несутся в гору, а я иду рядом 
с их пастырем, и кажется мне, что впервые вижу таких приятных детей. Мы с Михайлой идём 
сзади их, он командует, покрикивает, детишки не слушают его — толкаются, борются, лукают 
друг в друга сосновыми шишками, спорят. А когда устали, окружили нас, вертятся под ногами, 
как жуки, дёргают за руки учителя своего, спрашивают что-то о травах и цветах. Всем он 
говорит дружески, как равный им, и возвышается над ними, словно белый парус. Все детишки 
бойкие, но иные из них — не по возрасту солидны и задумчивы, держатся около учителя и 
молчат. 
	Потом дети снова несколько рассеялись, и Михаила тихо сказал мне: 
	— Разве они созданы только для работы и пьянства? Каждый из них — вместилище духа 
живого, и могли бы они ускорить рост мысли, освобождающей нас из плена недоумений наших. А 
войдут они в то же тёмное и тесное русло, в котором мутно протекают дни жизни их отцов. 
Прикажут им работать и запретят думать. Многие из них — а может быть, и все — подчинятся 
мёртвой силе и послужат ей. Вот источник горя земли: нет свободы росту духа человеческого! 
	Он говорит, а рядом идут несколько мальчишек и слушают его; забавно это внимание! Что 
могут понять юные ростки жизни в его речах? Вспоминаю я своего учителя, — бил он детей 
линейкой по головам и часто бывал выпивши. 
	— Жизнь наполнена страхом, — говорит Михайла, — силы духа человеческого поедает 
взаимная ненависть. Безобразна жизнь! Но — дайте детям время расти свободно, не превращайте 
их в рабочий скот, и — свободные, бодрые — они осветят всю жизнь внутри и вне вас 
прекрасным огнём юной дерзости духа своего, великой красотой непрерывного деяния! 
	Вокруг везде — жёлтые головки, голубые глаза, румяные лица, как живые цветы в тёмной 
зелени хвои. Смех и звонкие голоса весёлых птиц, вестников новой жизни. 
	И вся эта живая красота будет потоптана жадностью. Какой тут смысл? Рождается милый 
ребёнок; радуясь, растёт прекрасное дитя, и вот — пакостно ругается и горько стонет 
человек, бьёт жену свою, гасит тоску водкой. 
	И, как бы отвечая думам моим, говорит Михайла: 
	— Разрушают народ, едино истинный храм бога живого, и сами разрушители гибнут в хаосе 
обломков, видят подлую работу свою и говорят: страшно! Мечутся и воют: где бог? А сами 
умертвили его. 
	Я вспоминаю речи Ионы о дроблении русского народа, и думы мои легко и славно тонут в 
словах Михайлы. Но не понимаю я, почему он говорит тихо, без гнева, как будто вся эта 
тяжкая жизнь — уже прошлое для него? 
	Тепло и ласково дышит земля пьяными запахами смол и цветов. Звеня, порхают птицы. 
	Вьются дети, победители тишины лесной, и мне всё более ясно, что до этого дня не 
понимал я их силы, не видел красоты. 
	Хорош этот Михайла среди них, со спокойной улыбкой на лице! 
	Говорю ему, улыбаясь: 
	— Уйду от вас в сторонку, надо мне подумать! 
	Смотрит он на меня — глаза его лучатся, ресницы дрожат, и сердце моё ответно 
вздрагивает. 
	Ласку я редко видел, ценить её умею и говорю ему: 
	— Хороший вы человек! 
	Сконфузился он, опустил глаза и этим очень смутил меня. Постояли мы друг против друга 
молча, разошлись. Потом он кричит мне: 
	— Не заходите далеко, заплутаетесь! 
	— Спасибо! 
	Свернул я в лес, выбрал место, сел. Удаляются голоса детей, тонет смех в густой 
зелени леса, вздыхает лес. Белки скрипят надо мной, щур поёт. Хочу обнять душой всё, что 
знаю и слышал за последние дни, а оно слилось в радугу, обнимает меня и влечёт в своё тихое 
волнение, наполняет душу; безгранично растёт она, и забыл я, потерял себя в лёгком облаке 
безгласных дум. 
	К ночи пришёл домой и сказал Михайле, что мне надо пожить с ними до поры, пока я не 
узнаю их веру, и чтобы дядя Пётр поискал мне работы на заводе. 
	— Вы бы, — говорит, — не торопились; отдохните, и надо вам книги почитать! 
	У меня к нему доверие. 
	— Давайте ваши книги! 
	— Берите. 
	— Я, — мол, — светских не читывал, дайте сами, что нужнее для меня, например — 
историю русскую? 
	— Человеку — всё нужно знать! — говорит он и смотрит на книги так же ласково, как на 
детей. 
	И вот — углубился я в чтение; целыми днями читал. Трудно мне и досадно: книги со мной 
не спорят, они просто знать меня не хотят. Одна книга — замучила: говорилось в ней о 
развитии мира и человеческой жизни, — против библии было написано. Всё очень просто, 
понятно и необходимо, но нет мне места в этой простоте, встаёт вокруг меня ряд разных сил, 
а я среди них — как мышь в западне. Читал я её раза два; читаю и молчу, желая сам найти в 
ней прореху, через которую мог бы я вылезти на свободу. Но не нахожу. 
	Спрашиваю учителя моего: 
	— Как же так? Где же — человек? 
	— Мне, — говорит он, — тоже кажется, что это неверно, а в чём ошибка — объяснить не 
могу! Однако, как догадка о плане мира, это очень красиво! 
	Нравилось мне, когда он отвечал «не знаю», «не могу сказать», и сильно приближало это 
меня к нему — видна была тут его честность. Коли учитель разрешает себе сознаваться в 
незнании — стало быть, он знает нечто! Много он знал неизвестного мне и обо всём 
рассказывал удивительно просто. Говорит, бывало, о том, как создались солнце, звёзды и 
земля — и точно сам он видел огненную работу неведомой и мудрой руки! 
	Бога не понимал я у него; но это меня не беспокоило: главной силой мира он называл 
некое вещество, а я мысленно ставил на место вещества бога — и всё шло хорошо. 
	— Бог ещё не создан! — говорил он, улыбаясь. 
	Вопрос о боге был постоянною причиной споров Михайлы с дядей своим. Как только 
Михайла скажет «бог» — дядя Пётр сердится. 
	— Начал! Ты в это не верь, Матвей! Это он от матери заразился! 
	— Погоди, дядя! Бог для Матвея — коренной вопрос! 
	— Не ври, Мишка! Ты пошли его к чёрту, Матвей! Никаких богов! Это — тёмный лес: 
религия, церковь и всё подобное; тёмный лес, и в нём — разбойники наши! Обман! 
	Михаила упорно твердит: 
	— Бог, о котором я говорю, был, когда люди единодушно творили его из вещества своей 
мысли, дабы осветить тьму бытия; но когда народ разбился на рабов и владык, на части и 
куски, когда он разорвал свою мысль и волю, — бог погиб, бог — разрушился! 
	— Слышишь, Матвей? — кричит дядя Пётр радостно. — Вечная память! 
	А племянник смотрит прямо в лицо ему и, понижая голос, продолжает: 
	— Главное преступление владык жизни в том, что они разрушили творческую силу народа. 
Будет время — вся воля народа вновь сольётся в одной точке; тогда в ней должна возникнуть 
необоримая и чудесная сила, и — воскреснет бог! Он-то и есть тот, которого вы, Матвей, 
ищете! 
	Дядя Пётр махает руками, как дровосек. 
	— Не верь ему, Матвей, врёт он! 
	И, обращаясь к племяннику, громит его: 
	— Ты, Мишка, нахватался церковных мыслей, как огурцов с чужого огорода наворовал, и 
смущаешь людей! Коли говоришь, что рабочий народ вызван жизнь обновлять, — обновляй, а не 
подбирай то, что попами до дыр заношено да и брошено! 
	Интересно мне слушать этих людей, и удивляют они меня равенством уважения своего друг 
ко другу; спорят горячо, но не обижают себя ни злобой, ни руганью. Дядя Пётр, бывало, 
кровью весь нальётся и дрожит, а Михаила понижает голос свой и точно к земле гнёт большого 
мужика. Состязаются предо мной два человека, и оба они, отрицая бога, полны искренней веры. 
	«А какова моя вера?» — спрашиваю я себя — и не умею ответить. 
	Во время жизни с Михайлой думы мои о месте господа среди людей завяли, лишились силы, 
выпало из них былое упрямство, вытесненное множеством других дум. И на место вопроса: где 
бог? — встал другой: кто я и зачем? Для того, чтобы бога искать? 
	Понимаю, что это бессмысленно. 
	По вечерам к Михайле рабочие приходили, и тогда заводился интересный разговор: 
учитель говорил им о жизни, обнажая её злые законы, — удивительно хорошо знал он их и 
показывал ясно. Рабочие — народ молодой, огнём высушенный, в кожу им копоть въелась, лица у 
всех тёмные, глаза — озабоченные. Все до серьёзного жадны, слушают молча, хмуро; сначала 
они казались мне невесёлыми и робкими, но потом увидал я, что в жизни эти люди и попеть, и 
поплясать, и с девицами пошутить горазды. 
	Разговоры Михайлы и дяди его всегда касались одних предметов: власть денег, унижение 
рабочих, жадность хозяев, необходимость уничтожить разделение людей на сословия. Но я не 
рабочий, не хозяин, денег не имею и не ищу — мне эти разговоры душу не задевали. Казалось 
мне, что слишком большую силу придают люди капиталам и этим унижают себя. Начал я вступать 
в споры с Михайлой, — доказываю, что сначала человек должен найти духовную родину, тогда он 
и увидит место своё на земле, тогда найдёт свободу. Говорил я помногу и горячо, рабочие 
слушали речь мою добродушно и внимательно, как честные судьи, а которые постарше, те даже 
соглашались со мной. 
	Но кончу я, — заговорит Михаила со своей спокойной улыбкой — и сотрёт мои слова. 
	— Прав ты, когда говоришь, что в тайнах живёт человек и не знает, друг или враг ему 
бог, дух его, но — неправ, утверждая, что, невольники, окованные тяжкими цепями 
повседневного труда, можем мы освободиться из плена жадности, не разрушив вещественной 
тюрьмы... Прежде всего должны мы узнать силу ближайшего врага, изучить его хитрости. Для 
этого необходимо нам найти друг друга, открыть в каждом единое со всеми, и это единое — 
наша неодолимая, скажу — чудотворная сила! У рабов никогда не было бога, они обоготворяли 
человеческий закон, извне внушённый им, и вовеки не будет бога у рабов, ибо он возникает в 
пламени сладкого сознания духовного родства каждого со всеми! Не из дресвы и обломков 
строятся храмы, но из крепких, цельных камней. Одиночество — суть отломленность твоя от 
родного целого, знак бессилия духа и слепота его; в целом ты найдёшь бессмертие, в 
одиночестве же — неизбежное рабство и тьма, безутешная тоска и смерть. 
	И когда он так говорит, то мне кажется, что глаза его видят вдали великий свет, 
вовлекает он меня в свой круг, и все забывают обо мне, а на него смотрят радостно. 
	На первых порах это обижало меня; думал я, что плохо принимают мои мысли и никто не 
хочет углубиться в них так охотно, как в мысли Михайлы. 
	Бывало, уйду незаметно от них, сяду где-нибудь в угол и тихонько беседую с гордостью 
своей. 
	Подружился я со школьниками; по праздникам окружали они меня и дядю Петра, как 
воробьи снопы хлеба, он им что-нибудь мастерит, а меня дети расспрашивают о Киеве, Москве, 
обо всём, что видел. Но часто, бывало, вдруг кто-нибудь из них такое спросит, что я только 
глазами хлопаю, удивлённый. 
	Был там Федя Сачков — тихий и серьёзный ребёнок. Однажды иду я с ним лесом, говорю 
ему о Христе, и вдруг он высказывает, солидно таково: 
	— Не догадался Христос на всю жизнь маленьким остаться, в моих, примерно, летах! 
Остался бы так да и жил, обличал бы богатых, помогал бедным — и не распяли бы его, потому — 
маленький! Пожалели бы! А так, как он сделал, — будто и не было его... 
	Лет одиннадцать Феде, личико у него было бледное и прозрачное, а глаза недоверчивые. 
	Другой — Марк Лобов, старшего класса ученик, худой, вихрастый и острый парнишка, был 
великий озорник и всеобщий гонитель: насвистывает тихонько и щиплет, колотит, толкает 
ребят, словно молодой подпасок овец. Как-то, вижу я, донимает он одного смирного мальчика, 
и уже скоро заплачет мальчик. 
	— Марк, — говорю я, — а если он тебе сдачи даст? 
	Взглянул на меня этот Марк и, усмехаясь, отвечает: 
	— Не даст! Он смирный, добрый он.. 
	— Так зачем же ты его обижаешь? 
	— Да так, — говорит. 
	И, посвистев, прибавил: 
	— Смирный он! 
	— Ну, так что? — спрашиваю. 
	— А для чего же смирные-то живут? 
	Сказал он это удивительно спокойно — видимо, человек уже в двенадцать лет уверен был, 
что смирные люди даны для обид. 
	Каждый из детей по-своему мудрец, всё больше они занимают меня, всё чаще я думаю о их 
судьбе. Чем заслужили дети тяжёлую обидную жизнь, которая их ждёт? 
	Вспоминаю Христю и сына моего, вспоминаю — и возникает в душе злая мысль: 
	«Не потому ли запрещаете вы женщине свободно родить детей, что боитесь, как бы не 
родился некто опасный и враждебный вам? Не потому ли насилуется вами воля женщины, что 
страшен вам свободный сын её, не связанный с вами никакими узами? Воспитывая и обучая делу 
жизни своих детей, вы имеете время и право ослеплять их, но боитесь, что ничей ребёнок, 
растущий в стороне от надзора вашего, — вырастет непримиримым вам врагом!» 
	Был на заводе и такой ничей человек — звали его Стёпа, — чёрный, как жук, рябой, без 
бровей, с прищуренными глазами, ловкий на все руки, весёлый паренёк. 
	Знакомство наше началось с того, что однажды в праздник подошёл он ко мне и 
спрашивает: 
	- Монах! Ты, слышь, незаконный? Ну вот, и я тоже! 
	И пошёл со мной рядом. Было ему лет пятнадцать, уже школу кончил и на заводе работал. 
Идёт, прищурив глаза, и расспрашивает: 
	— Велика земля-то? 
	Объяснил, как умел. 
	— А тебе, — мол, — на что? 
	— Надо! Чего я на одном месте буду торчать? Не дерево. Вот как научусь слесарить — 
пойду в Россию, в Москву и — ещё куда там? — везде пойду! 
	Говорит он так, как будто грозится кому-то: 
	«Я — приду!» 
	Стал я после этой встречи наблюдать за ним; вижу — мальчика тянет к серьёзному: где 
Михайловы товарищи ведут свой разговор, там и он трётся, слушает и щурит глаза, как бы 
прицеливаясь, куда себя направить. 
	И озорничает особенно: старается что-нибудь испортить тем людям, которые к начальству 
стоят ближе, — инструмент спрячет, сломает что-нибудь, песку подсыпает в станки. 
	Однажды, во время обеда, говорит мне: 
	— Скучно, монах, здесь! 
	— Почему? 
	— Не знаю. Жидковато люди живут! Работа да забота! Скорее бы научиться мне — отчалил 
бы я отсюда прочь! 
	И когда он говорил о будущем походе своём, то глаза его, открываясь, смело глядели 
вперёд, а вид он имел завоевателя, который ни во что, кроме своей силы, не верит. Нравилось 
мне это существо, и в речах его чувствовал я зрелость. 
	«Этот — не пропадёт!» — думаю, бывало, поглядывая на него. И душа заноет о сынишке 
моём: каков он, чем будет на земле? 
	Стал я замечать в себе тихий трепет новых чувств, как будто от каждого человека 
исходит ко мне острый и тонкий луч, невидимо касается меня, неощутимо трогает сердце, и всё 
более чутко принимаю я эти тайные лучи. Иногда соберутся у Михайлы рабочие и как бы надышат 
горячее облако мысли, окутает оно меня и странно приподнимет. Вдруг все начнут с полуслова 
понимать меня, стою в кругу людей, и они как бы тело моё, а я их душа и воля, на этот час. 
И речь моя — их голос. Бывало, что сам живёшь как часть чьего-то тела, слышишь крик души 
своей из других уст, и пока слышишь его — хорошо тебе, а минет время, замолкнет он, и — 
снова ты один, для себя. 
	Вспоминаю былое единение с богом в молитвах моих: хорошо было, когда я исчезал из 
памяти своей, переставал быть! Но в слиянии с людьми не уходил и от себя, но как бы 
вырастал, возвышался над собою, и увеличивалась сила духа моего во много раз. И тут было 
самозабвение, но оно не уничтожало меня, а лишь гасило горькие мысли мои и тревогу за моё 
одиночество. 
	Догадка эта пришла ко мне бесплотной и неясной: чувствую, что растёт в душе новое 
зерно, но понять его не могу; только замечаю, что влечёт меня к людям всё более настойчиво. 
	В те дни работал я на заводе за сорок копеек подённо, таскал на плечах и возил тачкой 
разные тяжести — чугун, шлак, кирпич — и ненавидел это адово место со всей его грязью, 
рёвом, гомоном и мучительной телу жарой. 
	Вцепился завод в землю, придавил её и, ненасытно алчный, сосёт дни и ночи, задыхаясь 
от жадности, воет, выплёвывая из раскалённых пастей огненную кровь земли. Остынет она, 
почернеет, — он снова плавит, гудит, гремит, расплющивая красное железо, брызжет искрами и, 
весь вздрагивая, тянет длинные живые полосы, словно жилы из тела земного. 
	Вижу в этой дикой работе нечто страшное, доведённое до безумия. Воющее чудовище, 
опустошая недра земли, копает пропасть под собой и, зная, что когда-то провалится в неё, 
озлобленно визжит тысячью голосов: 
	— Скорей, скорей, скорей! 
	В огне и громе, в дожде огненных искр работают почерневшие люди, — кажется, что нет 
им места здесь, ибо всё вокруг грозит испепелить пламенной смертью, задавить тяжким 
железом; всё оглушает и слепит, сушит кровь нестерпимая жара, а они спокойно делают своё 
дело, возятся хозяйски уверенно, как черти в аду, ничего не боясь, всё зная. 
	Ворочают крепкими руками малые рычаги, и всюду — вокруг людей, над головами у них — 
покорно и страшно двигаются челюсти и лапы огромных машин, пережёвывая железо... Трудно 
понять, чей ум, чья воля главенствуют здесь! Иной раз кажется, что человек взнуздал завод и 
правит им, как желает, а иногда видишь, что и люди и весь завод повинуются дьяволу, а он — 
торжественно и пакостно хохочет, видя бессмыслицу тяжкой возни, руководимой жадностью. 
	Говорят рабочие друг другу: 
	— Пора на работу вставать, эй! 
	Но люди на ней стоят или она их гнетёт и давит — не понимаю! Тяжела работа и властна, 
но остёр и ловок человеческий разум! 
	Порою в этом адском шуме и возне машин вдруг победительно и беззаботно вспыхнет 
весёлая песня, — улыбаюсь я в душе, вспоминая Иванушку-дурачка на ките по дороге в небеса 
за чудесной жар-птицей. 
	Народ на заводе — по недугу мне: всё этакие резкие люди, смелые, и хотя матерщинники, 
похабники и часто пьяницы, но свободный, бесстрашный народ. Не похож он на странников и 
холопов земли, которые обижали меня своей робостью, растерянной душой, безнадёжной печалью, 
мелкой жуликоватостью в делах с богом и промеж себя. 
	Эти люди в мыслях дерзкие, и хотя озлоблены каторжным трудом — ссорятся, даже дерутся 
друг с другом, — но ежели начальство нарушает справедливость, все они встают против его, 
почти как один. 
	А те парни, которые к Михайле ходят, всегда впереди, говорят громче всех и совершенно 
ничего не боятся. Раньше, когда я о народе не думал, то и людей не замечал, а теперь смотрю 
на них и всё хочу разнообразие открыть, чтобы каждый предо мной отдельно стоял. И добиваюсь 
этого и — нет: речи разные, и у каждого своё лицо, но вера у всех одна и намерение едино, — 
не торопясь, но дружно и усердно строят они нечто. 
	Каждый из них среди людей — светел и приятен, как поляна в густом лесу для 
заплутавшегося; каждый тянет к себе рабочих, которые посмышлёнее, и все Михайловы ребята в 
одном плане держатся, образуя на заводе некий духовный круг и костёр светло горящих мыслей. 
	Сначала — неласково приняли меня, покрикивают, посмеиваются: 
	— Эй ты, рыжая муха! Священный клоп! Дармоед! Захребетник! 
	Иной раз и толкнёт кто-нибудь, но этого я терпеть не мог и в таких случаях кулака не 
жалел. Но хотя людям сила и нравится, а кулаком ни уважения, ни внимания к себе не 
выколотишь, и быть бы мне сильно битому, если б в одну из моих ссор не вмешался Михайлов 
дружок Гаврила Костин, молодой литейщик, весьма красивый парень и очень заметный на заводе. 
	Лезло на меня человек шесть и не добром они грозили бокам моим, но он встал рядом со 
мной и говорит: 
	— Зачем же, товарищи, дразнить человека? Разве он не такой же рабочий, как и все мы? 
Несправедливо действуете, товарищи, и против себя! Наша сила — в тесной дружбе... 
	Сказал он немного, но как-то особенно хорошо и просто, точно детям говорил: все 
дружки Михайлы каждым случаем пользовались, чтобы посеять его мысли. Смутил Костин 
противников моих, да и меня за сердце задел, — начал я тоже речь говорить: 
	— Я, — мол, — не потому в монахи пошёл, что сытно есть хотел, а потому, что душа 
голодна! Жил и вижу: везде работа вечная и голод ежедневный, жульничество и разбой, горе и 
слёзы, зверство и всякая тьма души. Кем же всё это установлено, где наш справедливый и 
мудрый бог, видит ли он изначальную, бесконечную муку людей своих? 
	Собралось довольно много народа, слушают серьёзно; кончил я — молчат. Потом старый 
модельщик Крюков говорит Костину: 
	— Монах-то, пожалуй, глубже видит, чем ты с товарищами! Он — с корня берёт; видал? 
	Мне приятно слышать такие слова, а Крюков хлопнул меня по плечу и сказал: 
	— Ты, брат, говори, — это хорошо! А волосищи-то всё-таки срежь хоть на аршин: грязно 
с этакой копной, да и людям смешно. 
	Кто-то, весёлый, кричит: 
	- И в драке неловко, гляди! 
	Шутят — значит, злоба погасла. Где смех, там человек; скотина не смеётся. 
	Костин в сторону отвёл меня. 
	— Ты, — говорит, — Матвей, с такими словами осторожно, за них в острог сажают, 
случается! 
	Удивился я. 
	— Чего? 
	— В острог... Знаешь? — Смеётся. 
	— За что? 
	— Да вот — за осуждение! 
	— Шутишь? 
	— Спроси, — говорит, — Михайлу, а мне надо на работу вставать. 
	Ушёл. Остался я очень удивлён его словами, не верится мне, но вечером Михайла всё 
подтвердил. Целый вечер рассказывал он мне о жестоких гонениях людей; оказалось, что за 
такие речи, как я говорил, и смертью казнили, и тысячи народа костьми легли в Сибири, в 
каторге, но Иродово избиение не прекращается, и верующие тайно растут. 
	Тогда в душе моей всё возвысилось и осветилось иначе, все речи Михайловы и товарищей 
его приняли иной смысл. Прежде всего — если человек за веру свою готов потерять свободу и 
жизнь, значит — он верует искренно и подобен первомученикам за Христов закон. 
	Все слова Михайловы соприкоснулись друг другу, расцвели и приобщились душе моей в тот 
час. 
	Не хочу сказать, что сразу принял я их и тогда же понял до глубины, но впервые тем 
вечером почувствовал я их родственную близость моей душе, и показалась мне тогда вся земля 
Вифлеемом, детской кровью насыщенной. Понятно стало горячее желание богородицы, коя, видя 
ад, просила Михаила архангела: 
	— Архангеле! Допусти меня помучиться в огне! Пусть и я разделю великие муки эти! 
	Только здесь не грешных, а праведников видел я: желают они разрушить ад на земле, 
чего ради и готовы спокойно приять все муки. 
	— Может быть, — говорю я Михаиле, — потому и нет теперь святых отшельников, что не от 
мира, а в мир пошёл человек? 
	— Истинная вера, — отвечает он, — необходимо является источником деяния! 
	— Приобщите, — прошу, — и меня к этому делу! Горит во мне всё. 
	— Нет, — отвечает. — Подождите и подумайте, рано вам! Если вы, с вашим характером, 
попадёте теперь же в петлю врага, то надолго и бесполезно затянете её. Напротив — после 
этой вашей речи надо вам уйти отсюда. Есть у вас много нерешённого, и для нашей работы — не 
свободны вы! Охватила, увлекает вас красота и величие её, но — перед вами развернулась она 
во всей силе — вы теперь как бы на площади стоите, и виден вам посреди её весь создаваемый 
храм во всей необъятности и красоте, но он строится тихой и тайной будничной работой, и 
если вы теперь же, плохо зная общий план, возьмётесь за неё — исчезнут для вас очертания 
храма, рассеется видение, не укреплённое в душе, и труд покажется вам ниже ваших сил. 
	— Зачем, — с тоской спрашиваю его, — вы меня гасите? Я себе место нашёл, я — рад 
видеть себя силой нужной... 
	А он спокойно и печально говорит: 
	— Не считаю вас способным жить по плану, не ясному вам; вижу, что ещё не возникло в 
духе вашем сознание связи его с духом рабочего народа. Вы для меня уже и теперь отточенная 
трением жизни, выдвинутая вперёд мысль народа, но сами вы не так смотрите на себя; вам ещё 
кажется, что вы — герой, готовый милостиво подать, от избытка сил, помощь бессильному. Вы 
нечто особенное, для самого себя существующее; вы для себя — начало и конец, а не 
продолжение прекрасного и великого бесконечного! 
	Начинаю я понимать, зачем он пригибает меня к земле, чувствую неясную мне правду в 
словах его. 
	— Вам снова, — говорит, — надо тронуться в путь, чтобы новыми глазами видеть жизнь 
народа. Книгу вы не принимаете, чтение мало вам даёт, вы всё ещё не верите, что в книгах не 
человеческий разум заключён, а бесконечно разнообразно выражается единое стремление духа 
народного к свободе; книга не ищет власти над вами, но даёт вам оружие к самоосвобождению, 
а вы — ещё не умеете взять в руки это оружие! 
	Верно он говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному писанию, 
светскую мысль понимал я с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. 
Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в 
огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется бог, чего ради, 
создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля? 
	И рядом с этим — не борясь — другой вопрос живёт: с неба ли на землю нисшёл господь 
или с земли на небеса вознесён силою людей? И тут же горит мысль о богостроительстве, как 
вечном деле всего народа. 
	Разрывается душа моя надвое: хочу оставаться с этими людьми, тянет меня идти 
проверять новые мысли мои, искать неизвестного, который похитил свободу .мою и смутил дух 
мой. 
	Дядя Пётр тоже уговаривает: 
	— Надо тебе, Матвей, уйти на время, а то о речах твоих пошёл опасный разговор... 
	И скоро всё решилось как бы помимо моей воли: откуда-то с другого завода прискакал 
ночью верховой и объявил, что у них на заводе жандармы обыски делают и что намерены они 
сюда явиться. 
	— Эх, рано! — говорит Михайла, огорчённый. 
	Началась некоторая суматоха, а дядя Пётр кричит мне: 
	— Айда, Матвей, айда! Нечего тебе делать здесь, не ты кашу заварил, не присаживайся! 
	И Михайла настойчиво советует, глядя прямо в лицо мне: 
	— Лучше вам уйти. Пользы от вашего присутствия мало, а вред может быть! 
	Понимаю я, что хочется им спровадить меня, и это — обидно. Но в то же время чувствую 
я, что боюсь жандармов, ещё не вижу, а уже боюсь! Знаю, что нехорошо уходить от людей в час 
беды, и подчиняюсь их воле. 
	Вытурили меня. Иду в гору к лесу по зарослям между пней, спотыкаюсь, словно меня за 
пятки хватают, а сзади молчаливый паренёк Иван Быков спешит, с большой поноской на спине — 
послан прятать в лесу книги. 
	Добежали мы с ним до опушки, нашёл он свой тайник, укладывает в него ношу свою. 
Спокоен. А мне жутко. Спрашиваю его: 
	— А они сюда не придут? 
	— Кто их знает! — говорит. — Может, и сюда придут. Надо — скорее! 
	Парень он неуклюжий, как из дубовой колоды топором вырублен, голова — большая, одно 
плечо выше другого, руки непомерно длинны, и голос угрюм. 
	— Ты — боишься? — говорю. 
	— Чего? 
	— А что придут и заберут? 
	— Лишь бы спрятанного не нашли, а то — пускай! 
	Аккуратно уложил всё в яму, зарыл, заровнял её, набросал сверху хвороста, сел на 
землю и говорит, видя, что я собираюсь идти: 
	— Сейчас тебе записку принесут, погоди. 
	— Какую? 
	— Не знаю я. 
	Поглядываю я из-за деревьев в лощину — хрипит завод, словно сильного человека душит 
кто-то. Кажется, что по улицам посёлка во тьме люди друг за другом гонятся, борются, храпят 
со зла, один другому кости ломают. А Иван, не торопясь, спускается вниз. 
	— Ты куда? 
	— Домой! 
	— А схватят? 
	— Я недавно в деле, меня, наверно, не знают, а и схватят — не беда. Из тюрьмы люди 
умнее выходят. 
	Вдруг кто-то громко и ясно спросил меня: 
	— Как же это ты, Матвей, бога не боишься, а жандармов боишься? 
	Гляжу я на Ивана — стоит он и задумчиво смотрит вниз. 
	— Ты, — мол, — что сказал? 
	— В тюрьме — много читают книг... 
	— Больше ничего? 
	- А разве этого мало? 
	Тлеет внутри меня некая ложь, и колючими искрами вспыхивают стыдные вопросы. Ночь 
прохладная, а мне жарко. 
	— Я тоже с тобой пойду! 
	— Не велено тебе! — строго говорит Иван. — Тебя же обязательно заберут, — ведь из-за 
твоих речей суматоха-то начата! 
	— Как? 
	— Поп донёс в Верхотурье. 
	Сел я на землю, а сам говорю: 
	— Тогда — надо мне идти! 
	Но страх мой держит меня. 
	— Бежит кто-то сюда! — тихо шепчет Иван. Смотрю под гору — вверх по ней тени густо 
ползут, небо облачно, месяц на ущербе то появится, то исчезнет в облаках, вся земля вокруг 
движется, и от этого бесшумного движения ещё более тошно и боязно мне. Слежу, как льются по 
земле потоки теней, покрывая заросли и душу мою чёрными покровами. Мелькает в кустах чья-то 
голова, прыгая между ветвей, как мяч. 
	Иван тихонько посвистывает и говорит: 
	— Это — Костя! 
	Знаю Костю, — мальчик лет пятнадцати, голубоглазый и беловолосый, слабосильный. Два 
года тому назад кончил в школе учиться. Михайла готовит его в помощники себе, тоже в 
учителя. 
	И понимаю, что нарочно думаю об этом: хочу посторонними мыслями свой стыд и страх 
заглушить. 
	Выскочил Костя, запыхался, голос рвётся. 
	— Приехали! Тебя спрашивают, монах! На... Дядя Пётр велел мне проводить тебя в 
Лобановский скит, идём! 
	Встал я, говорю Ивану: 
	— Прощай, брат, кланяйся всем; скажи, чтобы простили меня! 
	А Костя толкает и строго командует: 
	— Ты — иди! Кому кланяться? Всех, наверно, заберут, как курят на базар! 
	Пошли. Костя впереди идёт, тихонько рассказывая, что он видел там, внизу; я шагаю за 
ним, и со всех сторон меня дёргает за полы, за рукава, словно спрашивает кто-то: 
	«Куда? Запутал людей, а сам уходишь?» 
	Рассуждаю вслух, как бы сам с собой: 
	— Значит — это за меня люди попали... 
	Мальчик отвечает: 
	— Не за тебя, а за правду! Ты разве правда? Ишь, какой хват! 
	Забавны его слова, и сам он мал, но чем-то задевает меня. Хочется мне оправдать себя 
пред ним, и начал было я выкладывать мысли мои, как нищий кусочки из сумы. 
	— Да, — мол, — видно, что великая неправда живёт во мне... 
	А он ворчит, возражая на каждое слово моё, как совесть: 
	— Ну уж и великая! Всё бы тебе больше других! 
	«Это — чужие слова», — думаю я. 
	— Недаром, — говорит, — Костин тебя колокольней назвал; не такой, которая в своё 
время к обедне зовёт, а которая звонит сама себе, оттого, что криво строена и колокола на 
ней плохо привязаны... 
	Помолчал и вдруг объявляет: 
	— Не люблю я тебя, монах! 
	— За что? 
	— Не знаю... Не русский, что ли, ты? Нехороший... 
	В другое время я рассердился бы на него, а тут — молчу. И как-то обессилел вдруг, 
устал до смерти. 
	Ночь вокруг и лес. Между деревьев густо налилась сырая тьма и застыла, и не видно, 
что — дерево, что — ночь. Блеснёт сверху лунный луч, переломится во плоти тьмы — и 
исчезнет. Тихо. Только под ногами ветки хрустят и поскрипывает сухая хвоя. 
	Не боится мальчик правду сказать. Все люди этой линии, начиная с Ионы, не носят 
страха в себе. У одних много гнева, другие — всегда веселы; больше всего среди них 
скромно-спокойных людей, которые как бы стыдятся показать доброе своё. 
	А Костя шагает по тропе, тихо светит мне его белая голова. Вспоминаю житие отрока 
Варфоломея, Алексея божия человека и других. Не то... Думы мои, словно кулики по болоту, с 
кочки на кочку прыгают. 
	Спрашиваю мальчика: 
	— Ты читал жития святых? 
	— Маленький был — читал. Мать заставляла. А что? 
	— Нравятся тебе божий угодники? 
	— Не знаю... Пантелеймон — нравится, Егорий тоже. Со змием дрался. Не знаю я – какая 
людям радость, коли десятеро из них святы стали? 
	Растёт Костя на моих глазах. 
	— Ежели, — говорит, — царская или богатого дочь во Христа поверит, да замучают её — 
ведь ни царь, ни богач добрее к людям от этого не бывали. В житиях не сказано, что 
исправлялись цари-то, мучители! 
	Потом, помолчав, говорит: 
	— Не знаю тоже, на что Христу муки нужны были. Пришёл он горе победить, а вышло... 
	Подумал и добавил: 
	— Ничего и не вышло! 
	Обнять захотелось мне его: жалко Костю, и Христа жалко, и тех людей, что остались в 
посёлке, — весь человеческий мир. И себя. Где моё место? Куда иду? 
	Редеет тьма короткой летней ночи, сквозь ветви сосен ручьями льётся сверху тихий 
свет. 
	— Ты не устал, Костя? 
	- Я? — говорит мальчик бодро. — Нет. Я люблю ночью ходить, будто сквозь её проходишь, 
как особенную страну. 
	На рассвете мы с ним легли спать. Костя в сон, как в речку, нырнул, а я в мыслях моих 
хожу, как нищий татарин вокруг церкви зимой. На улице — вьюжно и холодно, а во храм войти — 
Магомет не велит. 
	К утру что-то надумал и, когда мальчик проснулся, говорю ему: 
	— Ты прости, что зря шагал со мной, — не пойду я в скит, не хочу прятаться! 
	Он же серьёзно взглянул и замечает: 
	— Да ты уж спрятался! 
	И, помахивая веткой, не смотрит на меня. 
	— Ну, прощай, голубь! 
	Кивнул головой: 
	— Прощай! 
	Пошёл я прочь. Оглянулся — стоит он меж деревьев, провожает меня. 
	— Эй! — кричит. — Прощай! 
	И мне стало приятно, что повторил он слово это ласковее. 
	Много дней шёл я, как больной, полон скуки тяжёлой. В душе моей — тихий 
позёмок-пожар, выгорает душа, как лесная поляна, и думы вместе с тенью моей то впереди меня 
ползут, то сзади тащатся едким дымом. Стыдно ли было мне или что другое — не помню и не 
могу сказать. Родилась одна чёрная мысль и где-то, снаружи, вьётся вокруг меня, как летучая 
мышь: 
	«Безбожники, а не богостроители...» 
	Но тяжелее и шире всех дум была во мне, помню, некая глухая тишина, ленивый и 
глубокий, как мутный омут, покой, и в нём, в густой его глубине, тяжко и трудно плавают 
немые мысли, подобные боязливым рыбам, извиваются и не могут вынырнуть из душной глубины к 
свету, наверх. 
	Извне мало доходило до меня; как сквозь сон, помню встречи с людьми. 
	Где-то около Омска на сельскую ярмарку попал и там проснулся... 
	Сидит у дороги в пыли слепой и тянет песню, а поводырь, стоя на коленях около него, 
на гармонии подыгрывает. Старик смотрит в небо пустыми глазами и ржавым голосом выводит 
певучие слова, воскрешая старину: 
	— При царе ли Иване Васильеве... 
	А гармония глуховато подтягивает: 
	- У-у-у... 
	Опустился я на землю рядом со слепым, протянул он мне руку, подержал, опустил и, не 
переставая, поёт: 
	— А и жил-был Ермак, Тимофеев сын... 
	— А-а-а... — вторит гармония, и вокруг песни потихоньку собирается задумчивый народ и 
серьёзно слушает старину, наклоняя головы к земле. 
	Веет на меня сухим теплом, вижу лучи любопытных глаз, и кто-то спрашивает: 
	— А этот не поёт? 
	— Он после, погоди! 
	Разбойные песни я часто слыхал, но не знал, из чьих слов они сложены, чья душа светит 
в них, а на сей раз понял это: говорит мне песня тысячами уст древнего народа: 
	— Я тебе, человек, и за малую твою услугу велик грех против меня прощу! 
	Народ всё любопытнее глядит на меня, поджигая мне душу. 
	Кончил старик песню, встал я и говорю: 
	- Православные! Вот, жил разбойник, обижал народ, грабил его... Смутился совестью, 
пошёл душу спасать, — захотел послужить народу буйной силою своей и — послужил! И ныне вы 
среди разбойников живёте, грабят они вас усердно, а чем служат вашей нужде? Какое добро от 
них видите? 
	Сгустились люди вокруг меня, точно обняли, растит их внимание силу слова моего, даёт 
ему звук и красоту, тону я в своей речи и — всё забыл; чувствую только, что укрепляюсь на 
земле и в людях, — поднимают они меня над собой, молча внушая: 
	«Говори! Говори всю правду, как видишь!» 
	Конечно, явился полицейский, кричит: «разойдись!», спрашивает, о чём крик, требует 
паспорт. Народ тихонько тает, как облако на солнце; полицейский интересуется, что я 
говорил. Иные отвечают: 
	— Про бога... 
	— Так себе, разное... 
	— Про бога больше... 
	А какой-то чернорабочий человек стоит в стороне у телеги, пристально смотрит на меня 
и ласково улыбается. Полицейский однако за шиворот меня схватил; хочется мне стряхнуть его, 
но, вижу, люди смотрят на меня искоса, вполглаза, словно спрашивают: 
	«А теперь что ты скажешь?» 
	И от их недоверия беднею я. 
	Однако вовремя справился, отвел руку начальства, говорю ему: 
	— Хочешь знать, что я сказал? 
	И снова начал рассказывать о несправедливой жизни, — снова сгрудился базарный народ 
большой толпой, полицейский теряется в ней, затирают его. Вспоминаю Костю и заводских 
ребят, чувствую гордость в себе и великую радость — снова я силён и как во сне... Свистит 
полицейский, мелькают разные лица, горит множество глаз, качаются люди жаркой волной, 
подталкивают меня, и лёгок я среди них. Кто-то за плечо схватил, шепчет мне в ухо: 
	— Иди, иди! 
	И толкают, толкают меня... Вот очутился я уже на каком-то дворе, чернобородый мужчина 
со мной рядом и один молодец без шапки на голове. Чёрный говорит: 
	— Лезь через плетень! 
	Лезу, потом — через другой; забавно и приятно мне. «Ага! — думаю, — вот вы как?» 
	А чернобородый торопит: 
	— Живо, товарищ, живо! 
	На ходу спрашиваю его: 
	— Вы — из каких? 
	— Из этаких! — говорит. 
	Парень без шапки следом идёт и молчит. Прошли огороды, опустились в овраг, — по дну 
его ручей бежит, в кустах тропа вьётся. Взял меня чёрный за руку, смотрит в глаза и, 
смеясь, говорит: 
	— Ну, благополучного пути! Вот Федюк тебя проводит до хорошей дороги, иди! 
	Парень говорит ему: 
	— А ты сам скорей уходи — хватятся! 
	Чёрный согнулся и полез в гору, а я и Федюк пошли вдоль ручья. 
	— Что это за человек? — спрашиваю. 
	— Ссыльный, кузнец. Тоже за политику. 
	— Этаких, — мол, — я знаю! 
	Весело мне. А он — молчит. 
	Взглянул я на парня: лицо круглое, курносое, точно из камня высечено, а серые глаза 
далеко вперёд ушли. Говорит — глухо, идёт без шума и вытянулся весь, словно прислушивается 
или большая сила кверху тянет его. Руки за спиной держит, как, бывало, мой тесть. 
	— Ты сам — здешний? 
	— Попов батрак. 
	— А где у тебя шапка-то? 
	Пощупал голову, поглядел на меня и спрашивает! 
	— Тебе она на что? 
	— Так. Вечер, холодно будет... 
	Помолчал он, потом неохотно ворчит: 
	— Пёс с ней, с шапкой, — была бы голова! 
	Овраг всё глубже, ручей звенит слышнее, вечер встаёт из кустов. 
	В душе у меня неясно, а приятно, и хочется мне говорить с человеком. 
	— Один, — спрашиваю, — ссыльный-то у вас? 
	Тут парень, точно шубу распахнул, весь открылся и медленно, глухо забубнил: 
	— Четверо. Барин из Москвы, трое рабочих с Дона. Двое — смирные, даже водку пьют, а 
барин и этот, Ратьков, они — говорят! Тайно. Кое с кем. А при всём народе — не решались 
покамест. Их тут много. Они — кругом. Сам я — бирский, Митьков Фёдор. Пятый год здесь. За 
это время их тут было одиннадцать. В Олехином — восемь, в Шишковой — трое... 
	Считал он долго — десятков до шести дошёл; кончив — подумал и снова говорит, шевеля 
пальцами: 
	— Даже некоторые мужики между ними. Все говорят одно: не годится такая жизнь! 
Стесняет. Покуда я этого не слыхал — жил спокойно. А теперь — вижу, ростом я не высок, а 
приходится голову нагибать, значит, верно, стесняет! 
	Беседует парень трудно, выдёргивает каждое слово точно из-под ног. Идёт впереди, на 
меня не оглядывается, широкий, крепкий. Спрашиваю: 
	— Грамотен? 
	— Знал, да позабыл. Теперь сначала обучаюсь. Ничего, могу. Надо, ну и можешь. А — 
надо... Ежели бы только господа говорили о стеснении жизни, так и пёс с ними, у них всегда 
другая вера была! Но если свой брат, бедный рабочий человек, начал, то уж, значит, верно! И 
потом — стало так, что иной человек из простых уже дальше барина прозревает. Значит, это 
общее, человечье началось. Они так и говорят: общее, человечье. А я — человек. Стало быть, 
и мне дорога с ними. Вот я и думаю... 
	Слушаю я его и говорю сам себе: 
	«Учись, Матвей»... 
	А потом говорю ему: 
	— Что же, — мол, — думать? Это дело — божье! 
	Он встал — колом воткнулся в землю, так что я его в спину толкнул, — повернул ко мне 
лицо и строго спрашивает: 
	— То-то, божье ли? Вот я и думаю. Потому что указано — чти отца! И власти — они тоже, 
сказано, от бога. Это подтверждено знамениями. Значит, ежели старый закон изменяется, — 
тоже должны быть даны знамения! А где они? В сторону новых законов — нет чудес! Никаких. 
Всё по-старому. Вон в Нижнем мощи открыли — и даны чудеса; говорят: не те мощи, борода, 
дескать, у Серафима седая была, а показывают — рыжую. Да дело-то не в бороде, а в чуде. 
Были чудеса? Были! Они этого не признают. Считают обманом все признаки. Или говорят — это 
вера творит чудеса. И бывает так, что хочется мне перебить их, чтобы не смущали. 
	Снова стоит он, и вокруг его — ночь поднимается с земли. Круче падает тропинка, 
торопливее бежит ручей, и, тихо качаясь, шелестят кусты. 
	Я тихонько говорю человеку: 
	— Иди, брат! 
	Пошёл он. И во тьме не спотыкался, а я то и дело тыкаюсь в спину ему. 
	Катится он вниз, подобно камню, и в тишине гудят жуткие слова: 
	— Ведь ежели я поверю — тогда шабаш! Я — немилостив, нет! У меня брат в солдатах был 
— удавился; сестра у кумысников под Бирском в прислугах жила — ребёнок у неё от них 
кривоногий: четыре года, а не ходит. Значит — пропала девка из-за баловства. Куда её 
теперь? Отец — пьяница, а старшой брат всю землю захватил. Весь я тут... 
	Вертимся мы с ним среди кустов в сырой тьме; ручей то уходит от нас в глубину, то 
снова под ноги подкатится. Над головами — бесшумно пролетают ночные птицы, выше их — 
звёзды. Хочется мне скорее идти, а человек впереди меня не спешит и непрерывно бормочет, 
как бы считая мысли свои, взвешивая их тяжесть. 
	— Этот, чёрный, Ратьков, хороший человек! Живёт уже по новому закону. За обиженного — 
вступается. Меня урядник палкой бил — сейчас он урядника об землю. Посадили его на 
пятнадцать дён. Первое наше знакомство. Вышел он, я его спрашиваю: «Ты как это можешь 
выступать против начальства?» Он мне сейчас рассказал свой закон. Я к попу. А поп говорит: 
«Ага! ты вот какие мысли крутишь!» Ратькова в город отвезли в тюрьму, три месяца сидел, а я 
— девятнадцать дён. Спрашивают там меня: «Он что говорил?» — «Ничего». — «Чему учил?» — 
«Ничему не учил». Я, тоже, не дурак! Воротился Ратьков. Я говорю: «Прости меня, дурак я 
был». Он — только смеётся. «Ерунда», — говорит. 
	Помолчал мой путеводитель и тише, новым голосом, продолжает: 
	— У него — всё ерунда! Кровью харкает — ерунда! Есть нечего — ерунда! 
	Вдруг выругался по-матерному, обернулся грудью ко мне и сквозь зубы свистит: 
	— Я всё могу понять. Брат пропал — это бывает в солдатах. И сестрино дело — не 
редкое. А зачем этого человека до крови замучили, этого не могу понять. Я за ним, как 
собака, побегу, куда велит. Он меня зовёт «земля»... «Земля», — говорит, — и смеётся. И что 
его всегда мучают, это мне — нож! 
	И снова похабно выругался, точно пьяный монах. Раскрылся овраг, развернул свои стены 
по полю и, наклонив их, слил с темнотой. 
	— Ну, — говорит мне провожатый, — прощай теперь! 
	Рассказал дорогу, повернул назад и скрылся во тьме. Без шапки. 
	Как погасли в тишине его тяжёлые шаги, сел я, не хочу дальше идти! 
	Плотно легла на землю ночь и спит, свежая, густая, как масло. В небе ни звёзд, ни 
луны, и ни одного огня вокруг, но тепло и светло мне. Гудят в моей памяти тяжёлые слова 
провожатого, и похож он на колокол, который долго в земле лежал, весь покрыт ею, изъеден 
ржавчиной, и хотя глухо звонит, а по-новому. 
	Стоит предо мною сельский народ, серьёзно и чутко слушая мою речь, мелькают 
озабоченные лица, оттирая меня в сторону от начальства. 
	«Вот как?» — удивлённо думаю я, и трудно поверить, что это было. 
	И снова думаю: 
	«Парень этот ищет знамений, — он сам чудо, коли мог сохранить, в ужасах жизни, любовь 
к человеку! И толпа, которая слушала меня, — чудо, ибо вот — не оглохла она и не ослепла, 
хотя долго и усердно оглушали, ослепляли её. И ещё большее чудо — Михайла с товарищами!» 
	Спокойно и плавно текут мои мысли, необычно это для меня и неожиданно. Осторожно 
разглядываю себя, тихонько обыскиваю сердце — хочу найти в нём тревоги и спорные 
недоумения. Улыбаюсь в безгласной темноте и боюсь пошевелиться, чтобы не расплескать 
незнакомую радость, коей сердце по края полно. Верю и не верю этой удивительной полноте 
души, неожиданной находке для меня. 
	Словно некая белая птица, давно уже рождённая, дремала в сумраке души моей, а я этого 
не знал и не чувствовал. Но вот нечаянно коснулся её, пробудилась она и тихо поёт на утре — 
трепещут в сердце лёгкие крылья, и от горячей песни тает лёд моего неверия, превращаясь в 
благодарные слёзы. Хочется мне говорить какие-то слова, встать, идти и петь песню да 
человека встретить бы и жадно обнять его! 
	Вижу пред собой лучистое лицо Ионы, милые глаза Михайлы, строгую усмешку Кости: все 
знакомые, милые и новые люди ожили, сошлись в моей груди и расширяют её — до боли хорошо! 
	Так я, бывало, в заутреню на пасху бога, себя и людей любил. Сижу и, вздрагивая, 
думаю: 
	«Господи, не ты ли это? Не ты ли это, красота красот, радость моя и счастие?» 
	Кругом — тьма, и в ней светлые лица верующих, тихо кругом, только моё сердце немолчно 
поёт. 
	И глажу я землю руками, глупо похлопываю ладонями по ней, точно она конь мой и 
чувствует ласку. 
	Не могу сидеть, встал и пошёл, сквозь ночь, вспоминая Костины слова, видя пред собою 
детскую строгость его глаз, — пошёл и, опьянённый радостью, до поздней осени ходил по миру, 
собирая душой щедрые и новые даяния его. 
	В Омске на вокзале переселенцев видел, хохлов; много земли покрыли они телом своим — 
великая дружина трудовой силы! Ходил между ними, слушая их мягкую речь, спрашивал: 
	— Не боитесь так далеко забросить себя? 
	Один из них, седой и согнутый работой, ответил: 
	— Лишь бы была под ногами земля, а на ней — всё недалеко! Тесно на земле, человек, 
тому, кто своим трудом должен жить; тесно, эх! 
	Раньше слова горя и печали пеплом ложились на сердце мне, а теперь, как острая искра, 
зажигают его, ибо всякое горе ныне — мое горе и недостаток свободы народу утесняет меня. 
	Нет людям места и времени духовно расти — и это горько, это опасно опередившему их, 
ибо остается он один впереди, не видят люди его, не могут подкрепить силою своей, и, 
одинокий, бесполезно истлевает он в огне желаний своих. 
	Говорю я хохлам, зная их ласковый язык: 
	— Века ходит народ по земле туда и сюда, ищет места, где бы мог свободно приложить 
силу свою для строения справедливой жизни; века ходите по земле вы, законные хозяева её, — 
отчего? Кто не даёт места народу, царю земли, на троне его, кто развенчал народ, согнал его 
с престола и гонит из края в край, творца всех трудов, прекрасного садовника, возрастившего 
все красоты земли? 
	Разгораются очи людей, светит из них пробудившаяся человеческая душа, и моё зрение 
тоже становится широко и чутко: видишь на лице человека вопрос и тотчас отвечаешь на него; 
видишь недоверие — борешься с ним. Черпаешь силу из открытых перед тобою сердец и этой же 
силою объединяешь их в одно сердце. 
	Если, говоря людям, заденешь словом своим общее всем, тайно и глубоко погружённое в 
душе каждого истинно человеческое, то из глаз людей истекает лучистая сила, насыщает тебя и 
возносит выше их. Но не думай, что это твоя воля подняла тебя: окрылён ты скрещением в душе 
твоей всех сил, извне обнявших тебя, крепок силою, кою люди воплотили в тебе на сей час; 
разойдутся они, разрушится их дух, и снова ты — равен каждому. 
	Так начал я скромный свой благовест, призывая людей к новой службе, во имя новой 
жизни, но ещё не зная бога нового моего. 
	В Златоусте, в день какого-то праздника, на площади говорил, и опять полиция 
вмешалась, ловили меня, а народ — снова скрыл. 
	Познакомился я там с великолепными людьми; один из них, Яша Владыкин, студент из 
духовного звания, и теперь мой крепкий друг и на всю жизнь таким будет! В бога не веруя, 
церковную музыку любит он до слёз: играет на фисгармонии псалмы и плачет, милейший чудак. 
	Я его спрашиваю, смеясь: 
	— Отчего же ты ревёшь, еретик, афеист? 
	Кричит мне, потрясая руками: 
	— От радости, от предчувствия великих красот, кои будут сотворены! Ибо — если даже в 
такой суетной и грязной жизни ничтожными силами единиц уже создана столь велия красота, — 
что же будет содеяно на земле, когда весь духовно освобождённый мир начнёт выражать горение 
своей великой души в псалмах и в музыке? 
	Начнёт он говорить о будущем, ослепительно ясном для него, и сам удивляется видениям 
своим! Многим я обязан этому другу своему, равно как и Михайле. 
	Десятки видел я удивительных людей — один до другого посылали они меня из города в 
город, — иду я, как по огненным вехам, — и все они зажжены пламенем одной веры. Невозможно 
исчислить разнообразие людей и выразить радость при виде духовного единства всех их. 
	Велик народ русский, и неописуемо прекрасна жизнь! 
	В Казанской губернии пережил я последний удар в сердце, тот удар, который завершает 
строение храма. 
	Было это в Седьмиозёрной пустыни, за крестным ходом с чудотворной иконой божией 
матери: в тот день ждали возвращения иконы в обитель из города, — день торжественный. 
	Стоял я на пригорке над озером и смотрел: всё вокруг залито народом, и течёт тёмными 
волнами тело народное к воротам обители, бьётся, плещется о стены её. Нисходит солнце, и 
ярко красны его осенние лучи. Колокола трепещут, как птицы, готовые лететь вслед за песнью 
своей, и везде — обнажённые головы людей краснеют в лучах солнца, подобно махровым макам. 
	У ворот обители — чуда ждут: в небольшой тележке молодая девица лежит неподвижно; 
лицо её застыло, как белый воск, серые глаза полуоткрыты, и вся жизнь её — в тихом трепете 
длинных ресниц. 
	Рядом с нею отец, высокий мужчина, лысый и седобородый, с большим носом, и мать — 
полная, круглолицая; подняла она брови, открыла широко глаза, смотрит вперёд, шевеля 
пальцами, и кажется, что сейчас закричит пронзительно и страстно. 
	Подходят люди, смотрят больной в лицо, а отец мерным голосом говорит, тряся бородой: 
	— Пожалейте, православные, помолитесь за несчастную, без рук, без ног лежит четвёртый 
год; попросите богородицу о помощи, возместится вам господом за святые молитвы ваши, 
помогите отцу-матери горе избыть! 
	Видимо, давно возит он дочь свою по монастырям и уже потерял надежду на излечение; 
выпевает неустанно одни и те же слова, а звучат они в его устах мертво. Люди слушают 
прошение его, вздыхая, крестятся, а ресницы девушки всё дрожат, окрыляя тоскливые глаза. 
	Может быть, двадцать расслабленных девиц видел я, десятки кликуш и других немощных, и 
всегда мне было совестно, обидно за них, — жалко бедные, лишенные силы тела, жалко их 
бесплодного ожидания чуда. Но никогда ещё не чувствовал я жалость с такой силой, как в этот 
раз. 
	Великая немая жалоба застыла на белом, полумёртвом лице дочери, и безгласная тоска 
туго охватила мать. Тяжело стало мне, отошёл я, а забыть не могу. 
	Тысячи глаз смотрят вдаль, и вокруг меня плывёт, точно облако, тёплый и густой шёпот: 
	— Несут, несут! 
	Тяжело и медленно поднимается в гору народ, словно тёмный вал морской, красной пеной 
горит над ним золото хоругвей, брызгая снопами ярких искр, и плавно качается, реет, подобно 
огненной птице, осиянная лучами солнца икона богоматери. 
	Из тела народа поднимается его могучий вздох — тысячеголосое пение: 
	— Заступница усердная, мати господа вышнего! 
	Рубят пение глухие крики: 
	— Шагу! Прибавь шагу! Шагу! 
	В раме синего леса светло улыбается озеро, тает красное солнце, утопая в лесу, вёсел 
медный гул колоколов. А вокруг — скорбные лица, тихий и печальный шёпот молитвы, 
отуманенные слезами глаза, и мелькают руки, творя крестное знамение. 
	Одиноко мне. Всё это для меня — заблуждение безрадостное, полное бессильного 
отчаяния, усталого ожидания милости. 
	Подходят снизу люди; лица их покрыты пылью, ручьи пота текут по щекам; дышат тяжко, 
смотрят странно, как бы не видя ничего, и толкаются, пошатываясь на ногах. Жалко их, жалко 
силу веры, распылённую в воздухе. 
	Нет конца течению народа! 
	Возбуждённо, но мрачно и как бы укоряя, несётся по воздуху мощный крик: 
	- Радуйся, всеблагая, радуйся! 
	И снова: 
	— Шагу! Шагу! 
	В целом облаке пыли сотни чёрных лиц, тысячи глаз, точно звёзды Млечного пути. Вижу 
я: все эти очи — как огненные искры одной души, жадно ожидающей неведомой радости. 
	Идут люди, как одно тело, плотно прижались друг к другу, взялись за руки и идут так 
быстро, как будто страшно далёк их путь, но готовы они сейчас же неустанно идти до конца 
его. 
	Душа моя дрожит великой дрожью непонятной тревоги; как молния, вспыхнуло в памяти 
великое слово Ионино: 
	«Богостроитель народ?!» 
	Рванулся я, опрокинулся встречу народу, бросился в него с горы и пошёл с ним, и запел 
во всю грудь: 
	— Радуйся, благодатная сила всех сил! 
	Схватили меня, обняли — и поплыл человек, тая во множестве горячих дыханий. Не было 
земли под ногами моими, и не было меня, и времени не было тогда, но только — радость, 
необъятная, как небеса. Был я раскалённым углём пламенной веры, был незаметен и велик, 
подобно всем, окружавшим меня во время общего полёта нашего. 
	— Шагу! 
	И неудержимо летит над землёю народ, готовый перешагнуть все преграды и пропасти, все 
недоумения и тёмные страхи свои. 
	Помню — остановилось всё около меня, возникло смятение, очутился я около тележки с 
больной, помню крики и ропот: 
	— Молебен, молебен! 
	Было великое возбуждение: толкали тележку, и голова девицы немощно, бессильно 
качалась, большие глаза её смотрели со страхом. Десятки очей обливали больную лучами, на 
расслабленном теле её скрестились сотни сил, вызванных к жизни повелительным желанием 
видеть больную восставшей с одра, и я тоже смотрел в глубину её взгляда, и невыразимо 
хотелось мне вместе со всеми, чтобы встала она, — не себя ради и не для неё, но для чего-то 
иного, пред чем и она и я — только перья птицы в огне пожара. 
	Как дождь землю влагою живой, насыщал народ иссохшее тело девицы этой силою своей, 
шептал он и кричал ей: 
	— Ты — встань, милая, вставай! Подними руки-то, не бойся! Ты вставай, вставай без 
страха! Болезная, вставай! Милая! Подними ручки-то! 
	Розовые тени загорелись на мёртвом лице её, ещё больше раскрылись удивлённые и 
радостные глаза, и, медленно шевеля плечами, она покорно подняла дрожащие руки и послушно 
протянула их вперёд — уста её были открыты, и была она подобна птенцу, впервые вылетающему 
из гнезда своего. 
	Тогда всё вокруг охнуло, — словно земля — медный колокол и некий Святогор ударил в 
него со всей силою своей, — вздрогнул, пошатнулся народ и смешанно закричал: 
	— На ноги! Помогай ей! Вставай, девушка, на ноги! Поднимайте её! 
	Мы схватили девицу, приподняли её, поставили на землю и держим легонько, а она 
сгибается, как колос на ветру, и вскрикивает: 
	— Милые! Господи! О, владычица! Милые! 
	— Иди, — кричит народ, — иди! 
	Помню пыльное лицо в поту и слезах, а сквозь влагу слёз повелительно сверкает 
чудотворная сила — вера во власть свою творить чудеса. 
	Тихо идёт среди нас исцелённая, доверчиво жмётся ожившим телом своим к телу народа, 
улыбается, белая вся, как цветок, и говорит: - Пустите, я — одна! 
	Остановилась, покачнулась — идёт. Идёт, точно по ножам, разрезающим пальцы ног её, но 
идёт одна, боится и смеётся, как малое дитя, и народ вокруг её тоже радостен и ласков, 
подобно ребёнку. Волнуется, трепещет тело её, а руки она простёрла вперёд, опираясь ими о 
воздух, насыщенный силою народа, и отовсюду поддерживают её сотни светлых лучей. 
	У ворот обители перестал я видеть её и немного опамятовался, смотрю вокруг: всюду 
праздник и праздничный гул, звон колокольный и властный говор народа, в небе ярко пылает 
заря, и озеро оделось багрянцем её отражений. 
	Идёт мимо меня некий человек, улыбается и спрашивает: 
	— Видел? 
	Обнял я его и поцеловал, как брата после долгой разлуки, и больше ни слова не нашлось 
у нас сказать друг другу; улыбаясь, молча разошлись. 
	... Ночью я сидел в лесу над озером, снова один, но уже навсегда и неразрывно 
связанный душою с народом, владыкой и чудотворцем земли. 
	Сидел и слушал, как всё, что видел и познал я, растёт во мне и горит единым огнём, я 
же отражаю этот свет снова в мир, и всё в нём пламенеет великой значительностью, одевается 
в чудесное, окрыляет дух мой стремлением поглотить мир, как он поглотил меня. 
	Нет у меня слов, чтобы передать восторг этой ночи, когда один во тьме я обнял всю 
землю любовью моею, встал на вершину пережитого мной и увидел мир подобным огненному потоку 
живых сил, бурно текущих к слиянию во единую силу, — цель её — недоступна мне. 
	Но я радостно понял, что недоступность цели есть источник бесконечного роста духа 
моего и великих красот мирских, а в бесконечности этой — бесчисленность восторгов для живой 
души человеческой. 
	Наутро и солнце явилось для меня с другим лицом: видел я, как лучи его осторожно и 
ласково плавили тьму, сожгли её, обнажили землю от покровов ночи, и вот встала она предо 
мной в цветном и пышном уборе осени — изумрудное поле великих игр людей и боя за свободу 
игр, святое место крестного хода к празднику красоты и правды. 
	Видел я её, мать мою, в пространстве между звёзд, и как гордо смотрит она очами 
океанов своих в дали и глубины; видел её, как полную чашу ярко-красной, неустанно кипящей, 
живой крови человеческой, и видел владыку её — всесильный, бессмертный народ. 
	Окрыляет он жизнь её величием деяний и чаяний её, и я молился: 
	— Ты еси мой бог и творец всех богов, соткавший их из красот духа своего в труде и 
мятеже исканий твоих! 
	— Да не будут миру бози инии разве тебе, ибо ты един бог, творяй чудеса! 
	— Тако верую и исповедую! 
	... И — по сём возвращаюсь туда, где люди освобождают души ближних своих из плена 
тьмы и суеверий, собирают народ воедино, освещают пред ним тайное лицо его, помогают ему 
осознать силу воли своей, указывают людям единый и верный путь ко всеобщему слиянию ради 
великого дела — всемирного богостроительства ради!

________________________________________________________________________________________